Царство Света

Когда широкие двери в восстановленный тронный зал вдруг распахиваются, впуская ветер и возмущенные крики, Тор вздрагивает, как будто просыпается только сейчас. А потом ему кажется, что он погружается в самый страшный из своих кошмаров, потому что к трону Одина идет существо, которое Тор уже убивал однажды. Малекит. Побежденный правитель вымершей расы. Тор вскидывается было, сжимая Мьельнир, и точно так же вскидываются все воины в зале, но Один поднимает руку, и его слова падают тяжело, отрезвляя застилающую глаза пелену злости. – Пусть подойдет. Малекит кривит в улыбке тонкие губы. Идет он медленно, подволакивая ногу, и выглядит сейчас вовсе не как правитель легендарного Свартальфхейма. Его костюм изорван, открывая перепачканную кровью кожу, левый висок и скула обезображены кровавой раной с неровными краями, а белые волосы, некогда тщательно уложенные, растрепаны и также покрыты кровью. Рук у Малекита нет. Вместо них – уродливые обрубки чуть ниже плеч, из которых все еще капает кровь, пачкая начищенный пол. Тору кажется, что весь Асгардский дворец вымазан в крови Малекита. – Здравствуй, смертный, – говорит Малекит Одину. Голос у него глухой и хриплый. Тор делает шаг к эльфу, игнорируя холодный взгляд Всеотца. Для него, наследного принца, оскорбления действующего царя недопустимы, и он готов объяснить это самовлюбленному эльфу прямо сейчас. Малекит смотрит на Одина безразлично и пусто, как будто ничего уже не может вызвать у него хоть какие-то эмоции. Его не пугает ни Мьельнир в руках Тора, ни зеленоватые искры магии, струящиеся по ладоням Локи, ни сжимающие оружие воины за спиной. Он пришел один в дом врага, и Тор боится, что король эльфов пришел только затем, чтобы, умирая, забрать с собой как можно больше чужих жизней. – Я пришел заключить с тобой сделку, смертный, – выплевывает Малекит. В его голосе столько боли, унижения и бесконечной, невыносимой тоски, что его тяжело слушать. – Я слушаю тебя, – откликается Один негромко, и в зале, до того наполненном шепотками и звоном оружия, повисает тишина, густая и тяжелая, как воздух Свартальфхейма. Один не спрашивает, что Малекит готов ему предложить, просто ждет. Эльф сплевывает кровь на медовые плиты пола и роняет одно только слово: – Эфир. – В обмен на твою жизнь? – спрашивает Всеотец мягко, но за этой кажущейся мягкостью в его голосе отчетливо слышен металл. – На Свартальфхейм, – отвечает Малекит, резко и зло. Кажется, это отнимает у него последние силы, потому что эльф закашливается, пачкая кровью губы, пошатывается. Тор кладет руку ему на плечо, чуть выше кровоточащей раны. Под пальцами отчетливо прослеживаются переломанные кости, и бог грома с отстраненным ужасом пытается понять: как Малекит вообще смог дойти сюда? Как он вообще еще может стоять? Малекит не сбрасывает его руку, но и никак не реагирует на прикосновение. – Мне нужно время, – говорит Один после паузы. Он ждет реакции эльфа, но тот только болезненно и зло кривит губы, и Всеотец продолжает: – Чтобы взвесить, стоит ли подписывать такой договор. Малекит на секунду прикрывает глаза, и в это короткое мгновение становится отчетливо видно, насколько тяжело он ранен и как сильно устал. – Прикажи отвести меня в камеру, – говорит побежденный эльф, и это больше похоже на приказ, чем на просьбу. Он стоит, глядя на Одина ослепительными, как холодные звезды, синими глазами, а потом вдруг падает, и Тор не успевает его подхватить. – Отнесите его в западные покои, – приказывает Всеотец, глядя куда-то поверх голов, – и отправьте лекарей. И, покосившись на возбужденно облизывающегося Локи, предупреждает: – Даже не думай. Бог обмана поднимает руки ладонями кверху, в немом обещании послушания, но Тор видит хитрые искры в его зрачках и понимает, что Локи ни за что не оставит эльфа в покое. Тору кажется, что он понимает, почему. Малекита уносят воины, и Тор не видит ничего интересного в том, чтобы следовать за ними. Локи – видит, но в западные покои его не пускают. Тор слышит его голос, злой и насмешливый, долетающий до тронного зала смутным эхом. Один на троне кажется спящим или мертвым. Он не останавливает вспыхивающие тут и там возмущенные разговоры, но и не вступает в них, как будто отгораживается от собственных подданных невидимой стеной. Тору хочется встряхнуть Всеотца, хочется спросить: почему? Почему ты это делаешь? Почему не приказываешь убить его сейчас, когда мы можем победить раз и навсегда, не дожидаясь очередного Схождения? Один из воронов Всеотца медленно расправляет крылья, тяжеловесно взлетает и, сделав круг над тронным залом, устремляется куда-то прочь. Тор знает, куда – в западные покои. Следить. Докладывать. – Что бы сделал ты на месте Одина? – со смешком спрашивает Локи, неожиданно оказываясь рядом – Тор не слышит его шагов. – Я бы казнил его, – продолжает бог обмана. Его цепкие ледяные пальцы цепляются за локоть Тора. – Только представь: воины смыкают кольцо, как в танце. Удар. Мертвое тело падает на пол. Красиво. Локи жмурится, цепляется крепче. Тор чувствует, как он дрожит. И не сразу понимает – почему. – Ты злишься, – удивленно замечает бог грома. И это ломает стену между ними. – Злюсь, – соглашается Локи ровно, без ужимок и гримас. – Ничего не понимаю и поэтому – чудовищно злюсь. Пойдем, покажу кое-что. Коридор в этой части дворца низок даже для Локи, Тору приходится согнуться вдвое, чтобы пройти. Они идут долго: коридор виляет, изгибается, разветвляется, и бог грома в какой-то момент совершенно теряется, не может даже предположить, где они находятся. Локи идет впереди – он прекрасно знает дорогу. Проходит довольно много времени, прежде чем они останавливаются. Пришли. – Этот коридор давно забыли, – шепотом говорит Локи. В темноте Тор не видит его лица, только слышит озоновый, колкий запах его магии. – Раньше у матери была разветвленная сеть для слежки за Всеотцом. Она вечно его в чем то подозревала. Он говорит о Фригг ровно, с какой-то скучающей интонацией, и Тор не хочет думать – почему. Думать о Фригг все еще очень больно. – Как оказалось – не зря, – продолжает Локи. – Об этом можно было бы написать толстенный том: «Всеотец и женщины». То-олстенный том. Тор бьет его по затылку раскрытой ладонью. Не сильно – скорее символически. Волосы Локи жесткие, как птичьи перья. Бог обмана охает с долей насмешки, шуршит одеждой в темноте, наверное, потирает ушибленное место. – Что было дальше? – спрашивает Тор. – Потом матери надоело, – откликается Локи. – Следить. Потом Одину надоело трахаться. Теперь этими коридорами пользуюсь я, чтобы подсматривать за всеми подряд. В голосе Локи звучит гордость, а потом он отодвигает что-то на стене, какую то потайную дверку, и в глаза Тору бьет свет. Западные покои совсем небольшие, почти десятку лекарей в них заметно тесно, но никто не уходит. Еще в покоях очень светло. Легендарный правитель мертвого Свартальфхейма лежит на постели, раскинув руки, и его лицо бледнее простыней. Он запакован в изорванный костюм, как в броню, и лекари не знают, что делать с ним. Они смывают кровь с оголенных участков кожи, смазывают чем-то жуткий ожог на лице. Малекита бьет лихорадка – это заметно даже издалека, с того места, откуда подглядывает Тор. На высокой спинке кровати, раскинув крылья, сидит ворон Одина. Перебирает цепкими лапами, взмахивает крыльями. Следит. – Зачем Всеотец послал его? – спрашивает Тор негромко. – Хугина? – уточняет Локи. Бог грома не знает, как брат умудряется различать воронов отца. – Формально Малекит сдался, но ты же понимаешь, это мало что меняет. Никто в этом дворце не желает ему добра. Любой из лекарей, которые делают вид, что лечат его, с большей радостью убили бы его. Веришь? – Верю, – соглашается Тор. – Здесь все любили Фригг, – невесело хмыкает Локи. Его ладонь ложится Тору на плечо, хотя богу грома и не нужна поддержка. Тор не сбрасывает руку брата. Ждет. Смотрит. – Я разрежу костюм, – решается наконец один из лекарей. – Не надо, – хрипит Малекит. – Я сам. Костюм сползает с плеч эльфа, с обрубков рук, с груди. Мучительно медленно, неохотно. Сползает целиком, обнажая изломанное тело, собирается лужей в углу кровати, едва заметно пульсирует, как будто дышит. Малекит закашливается, жмурится. Тор чувствует возбужденное дыхание Локи, пальцы брата сжимают его плечо сильнее. Бога обмана потряхивает от любопытства, и эта дрожь передается Тору. Локи очень хочется посмотреть поближе, потрогать, прощупать магией. – Придется нарушить приказ Всеотца, – шепчет бог обмана. – Не думает же он, что сможет удерживать меня на цепи. Я же не святой. – Угомонись, – одергивает брата Тор. Лекари смывают кровь с кожи Малекита, складывают переломанные кости, перевязывают раны, зашивают те, что кровят. Когда начинают заниматься обрубками рук – эльф вскрикивает. Коротко, болезненно. Захлебывается воздухом. – Они угробят его, – злится Локи. – Он же чудовище из тьмы, он умрет подо всем этим светом. – Чего ты хочешь? – спрашивает Тор. Локи не спешит ему отвечать, только скрипит зубами, царапает ногтями доспех на плече Тора. Бог грома догадывается сам. – Я поговорю с отцом, – тяжело вздыхает он. – Тебя пустят к нему. Локи не отвечает и не убирает руку с плеча. Тор и не ждет от него благодарности. К отцу Тор приходит на следующее утро, на рассвете, до его советников и слуг. Всеотец сидит на личном балконе, и стражники открывают перед Тором тяжелые двери и закрывают за его спиной. Один ждет сына – или его просто нельзя застать врасплох. – Я знаю, о чем ты хотел со мной говорить, – тяжело роняет Всеотец вместо приветствия. – Разумнее с моей стороны согласиться, чем запрещать. Когда я запрещаю – вы делаете все так, как вам хочется, только в тысячу тысяч раз хуже. Ты и твой брат. – Всеотец, – начинает Тор. Один останавливает его движением ладони. – Пусть Локи лечит его, – Всеотец не называет Малекита по имени, но в том, как правитель Асгарда говорит о пленнике, чувствуется не только ненависть. Что-то еще. Что – Тор не может понять. – Пусть играет. Скажи брату, что я позволяю. Скажи ему, что эльф нужен мне живым. Живым и дееспособным. В голосе Всеотца звучит магия, окутывает маленький балкончик золотистым сиянием, проникает в каждую щель. Тор отмахивается от нее Мьельниром, как от назойливого насекомого. – Мы можем поговорить не как правитель и подданный? – просит он, наконец. Магия лопается, как надувной шар – игрушка, так популярная в Мидгарде. Балкончик заливает солнечный свет. Один кивает медленно, как будто золотая корона правителя Асгарда слишком тяжела для него. – Ты хочешь подписать с ним договор, – говорит Тор, и это не вопрос. – Хочешь согласиться на его предложение. Хочешь восстановить для него Свартальфхейм. Зачем? Это «зачем» эхом звенит в воздухе, дрожит в солнечных лучах. Вопрос, который не дает Тору покоя. Вопрос, который не дает покоя никому в Асгарде. – Я еще ни на что не согласился, – напоминает Один. Улыбается мягко, обещающе: «Ты все узнаешь. В свое время». – Я не хочу ждать, – говорит Тор резко, и взявшиеся ниоткуда тучи на мгновение заслоняют солнце. – Я хочу знать сейчас. Всеотец взмахивает рукой, лениво и чуть раздраженно, и тучи расходятся. – Ты узнаешь, – обещает он. «Тебе не понравится», – звучит в его голосе. Он не рассказывает, разумеется, и Тор может сколько угодно насылать тучи на утреннее солнце, Одину все равно. Весь его мир – сложнейшая головоломка, бесконечная шахматная партия, он мастер в том, чтобы переставлять нужные фигуры в нужное время, и собственный сын для него – только еще одна фигура. Тор стоит перед отцом еще какое-то время, а потом прощается. Он получил то, ради чего пришел – нет смысла рассчитывать на что-то большее. Локи Тор находит в малой обеденной зале. Бог обмана сидит на краю стола, болтая ногами, и по его рукам течет красный, как кровь, гранатовый сок. – Ты принес мне хорошие вести, – скорее утверждает, чем спрашивает Локи. Они с Тором так давно знают друг друга, что умеют расшифровывать выражения лиц. – Всеотец не отвечает мне, – бурчит Тор и начинает рассуждать вслух, мерить шагами маленькую залу. – Малекит пришел сюда, отдал нам все свои технологии и себя самого. Свой корабль, свое оружие, свой доспех. Зачем? Смех Локи разлетается над высокими сводами залы. – Ничего он нам еще не отдал, – напоминает он брату. – Отдаст, – с нажимом говорит Тор. – Если не отдаст сам – возьмем силой. – Тебе только силой бы брать, – пожимает плечами Локи, но не смеется больше. – Малекит не хочет умирать, – говорит бог обмана медленно, подбирая слова. – Для него оказаться в нашем плену – единственный шанс выжить. Тор смотрит на брата недоверчиво: – Они же не могут дышать здесь? Эльфы, я имею в виду. – Не могут, – соглашается Локи, и глаза его нездорово блестят. Тору хочется поймать брата за плечи, встряхнуть и спросить, что же он задумал, но бог грома сдерживается. После того, как Локи освободился из плена, а Тор вернулся в Асгард, бог грома изо всех сил пытается сделать вид, что между ними все осталось по-прежнему. Оба они прекрасно знают, что это не так: между ними слишком много невысказанного, черной расцвеченной звездами Бездны, полуразрушенных высоток Мидгарда, погребального костра Фригг. Слишком много боли, выросшей из непонимания и детских обид. Малекит для Тора – просто еще один шанс поверить Локи. Или перестать верить ему навсегда. И то, и другое, осознает бог грома, очень глупо. – Он сдался нам, – медленно говорит Локи, будто пробуя слова на вкус, как зерна граната, – потому что у него есть какой-то план. Только для его выполнения Малекиту нужно быть живым. Когда там следующее Схождение? – Через тысячи лет, – откликается Тор. – Не подходит, – отмахивается бог обмана. – Знаешь, что самое печальное? Голос его меняется, из него пропадает насмешливая издевка, и остается только усталая злость на Девять Миров, ни один из которых не совершенен. – Нам не нужен Эфир – мы не сумеем использовать его. Все, что мы можем – это забрать самую страшную силу во всех Девяти Мирах и посадить ее в клетку до скончания времен, чтобы до нее не добрались другие, – Тор согласно кивает, и Локи говорит дальше: – А Малекиту не нужен Свартальфхейм. Там все выжжено и в воздухе – чистый яд. Он не сможет там жить. – Так на что же в действительности собираются сговариваться эльф и наш отец? – недоуменно спрашивает Тор. В ответ на это «наш» в глазах Локи коротко мелькает благодарность, а потом он улыбается с привычной уже недоброй хитрецой. – В этом-то все и дело. Тор ждет, что Локи скажет что-нибудь еще, но тот молчит и сосредоточенно грызет гранат, как будто на свете нет ничего интереснее маленьких красных зерен. Тор тренируется целый день, физической усталостью пытаясь заглушить мысли. К нему присоединяются Вольштагг и Фандрал, позже – Сиф, и это очень похоже на то, как они тренировались в детстве, целую вечность назад. Тогда, когда все было понятно и просто, когда умирающий правитель павшего Свартальфхейма не приходил в Асгард и не падал перед троном Всеотца. Тору почти удается поверить, что все как раньше, когда на тренировочной арене появляется Локи. Никто не рад ему здесь, но за его плечом стоит Огун, и никто не тронет бога обмана. – Могу я похитить вашего наследного принца? – спрашивает Локи смешливо. – Да как ты... – начинает Фандрал и ошеломленно замолкает, когда Тор поднимает руку, призывая молчать. – Есть что-то, что ты хочешь мне сказать? – спрашивает Тор у брата. – Показать, – паясничает Локи, но глаза его смотрят холодно. – Я жду тебя через четверть часа у западных покоев. Он разворачивается и, прежде чем уйти, коротко и быстро обменивается с Огуном взглядами. Через четверть часа Тор оказывается на пороге западных покоев. Локи ждет его, сосредоточенно колупая ногтем скол барельефа. – Нам так необходимо появляться перед пленником вдвоем? – уточняет Тор, перехватывая брата за запястье. Золотистая крошка барельефа летит к их ногам. – Ну, вдруг он набросится на меня, – фыркает Локи натянуто. – Не знаю, – признается он после долгой паузы. – Не хочу идти один. Тор кивает, отпускает его руку, ждет продолжения. – Я много читал и много говорил с Огуном, – начинает Локи без предисловия. – Он вернулся сюда из Ванахейма. – Я знаю, – кивает Тор. – Но перед тем как вернуться, он там женился. – Знаю, – хмыкает Тор. – Его жена – лекарь. – Локи! – Тор рявкает, но бог обмана не вздрагивает, только насмешливо приподнимает точеную бровь. – А, так ты знаешь... – тянет он недовольно. – Но того, что я расскажу дальше, наверное, не знаешь. Он, наконец, разворачивается, прижимается спиной к изломанному барельефу и смотрит Тору в лицо сосредоточенно и прямо. – Отец Одина, Бёр, когда-то предложил Малекиту заключить мирный договор. Малекит отказался, Бёр сравнял Свартальфхейм с землей. Так звучат все наши легенды, но легенды умалчивают, что Бёр был готов на договор. Когда я говорю «был готов», я имею в виду, что даже Бёр понимал, что эльфы не выживут подо всем этим светом. Ему нужно было что-то придумать, чтобы договор не был пустой формальностью, и он придумал: задал ванам задачку, которую они... почти что решили. Решили бы целиком, если бы Малекит не нарушил договор. Тор кивает, хотя слова Локи звучат не слишком правдоподобно. – Ты об этом говорил с Огуном? – уточняет бог грома. – Не только, – уклончиво отзывается Локи. – Огун не очень разговорчив, но он кое-что мне дал. Бог грома приподнимает бровь, и Локи обещает: – Сейчас покажу. Но не показывает – просто берет брата за локоть и тянет за собой в западные покои. – Все вон, – говорит Локи, входя в покои, превращенные в темницу, и лекари неохотно уходят прочь, не поднимая глаз на младшего принца. Тор косится на брата, но ничего не говорит, проходя следом. Когда дело касается магии и медицины – проще довериться Локи. Локи присаживается на край постели пленного эльфа, и улыбка на его лице выглядит неуместно и страшно. Малекит, бывший эльфийский правитель, лежит, прикрытый по пояс тонким покрывалом, и не открывает глаз. Его грудь и плечи покрыты чудовищной картой из длинных ран и черных синяков, под которыми прослеживаются переломанные и аккуратно сложенные ребра. На груди, на уровне солнечного сплетения, уродливый шрам от старого ожога. Левый висок, часть лба и скулы скрывает красная корка затянувшейся раны, уродуя и без того обезображенное ожогом лицо. Малекит умирает, и ядовитый воздух Асгарда с каждым вдохом приближает его смерть. Локи вытаскивает замшевый мешочек, вытряхивает на ладонь некрупный, чуть больше ногтя, темный кристалл, и склоняется над раненым эльфом, держа кристалл двумя пальцами. – Это артефакт, – говорит Локи, и Малекит медленно открывает глаза, с трудом фокусируя взгляд. – Он создан из крови и чистой магии, и позволит тебе дышать здесь, и, может быть, даже выздороветь, в конце концов. Цени мою доброту. Эльф не отвечает ничего, но не закрывает глаз. Тор проходит ближе, садится в кресло у постели, все еще не зная, что именно собирается делать Локи, все еще не уверенный, стоит ли его останавливать. – Будет больно, – предупреждает Локи. Он ловко проводит по горлу Малекита узким ножом, оставляя вертикальный разрез, и вкладывает камень внутрь, залепляет ранку целебной смолой. – Этот артефакт дал мне Огун, – поясняет бог обмана. – С ним эльфы могут дышать нашим воздухом. Тор едва ли слушает его, вглядывается в лицо эльфа, пытаясь отследить момент, когда артефакт начнет действовать – и не успевает. Малекита выкручивает, выгибая в спине, и его крик в первую секунду оглушает, а потом эльф захлебывается, не в силах больше кричать, и начинает биться на постели, как будто через его тело насквозь проходят молнии. – Так и задумано? – осторожно спрашивает бог грома, кивая на пленника. Локи неопределенно поводит рукой и, после секундной паузы, обхватывает Малекита за спину и плечи, прижимает к себе и держит. На это странно, непривычно смотреть: без костюма и брони эльфийский правитель кажется хрупким, ненамного крупнее Локи. У него остро выступающие лопатки и темные синяки вдоль позвоночника. Он кажется... уязвимым, и Тор ловит себя на том, что вовсе не хотел видеть Малекита таким. – Боль пройдет, – говорит Локи эльфу, – когда твое тело привыкнет к действию артефакта. Малекит дрожит крупной дрожью, но не пытается вырваться. Когда дрожь проходит, Локи укладывает эльфа обратно на постель, придерживая под спину и затылок. – Зачем ты вообще с ним возишься? – с любопытством спрашивает Тор. – Тебе ведь нет дела до планов Всеотца. Это приходит Тору в голову только сейчас: Локи, как и он сам, всегда были пешками Одина. Только, в отличие от самого Тора, Локи всегда преследовал еще и свои собственные цели. – Технологии, – пожимает плечами бог обмана и, видя непонимание в глазах брата, поясняет. – Их корабль, их оружие, их Эфир. У нас нет ничего подобного. Нет даже ничего хоть сколько-нибудь похожего! Он – последний представитель расы, которая создала Иггдрасиль, тебе что, не любопытно, как они это сделали? – Откуда ты знаешь, что они создали Иггдрасиль? – недоверчиво спрашивает бог грома. – Книжки читаю, – отмахивается Локи. Малекит дышит коротко, хрипло, но он явно не собирается умирать, по крайней мере, прямо сейчас, и уже это – хороший признак. – А как же Эфир? – спрашивает Тор в наступившей тишине, нарушаемой только дыханием эльфа. – Он убил нашу мать, ты это тоже готов ему простить? – Я ничего не готов ему прощать, – улыбается Локи, и Тор морщится от этой неуместной бравады. – Но это ты, а не он, притащил сюда Эфир. То есть ты, конечно, притащил сюда свою женщину, но это мало что меняет. Это ее почему-то кинулась защищать моя семья. Это из-за нее умерла моя мать, – голос у Локи срывается. Локи – бог обмана, и когда он говорит правду – она больнее и страшнее любой лжи. Тор вздрагивает, приподнимается и снова тяжело опускается в кресло. Потому что Локи прав, чудовищно, непоправимо прав. И в том, что Фригг погибла, виноват не Малекит, отдавший приказ убить ее, виноват только сам Тор, так желавший спасти свою смертную женщину. – Сейчас ты притащил Эфир сюда, вместе с ним, – Тор кивает на пленного эльфа, как будто это может исправить то, что он сделал. Как будто то, что он в чем-то уличит Локи сейчас, вернет им обоим Фригг. – Нет, – фыркает бог обмана, – почти наверняка – нет. Эфиру не нужно умирающее вместилище. – Нет, – говорит Малекит вдруг, шепотом, и Тор неосознанно подается к нему. – Эфир... живое существо. Он просыпается к Схождению, но Схождение закончилось. Я не чувствую его, и это означает, что, быть может, он заснул еще на пять тысяч лет, или... или нет. – То есть – он может быть где угодно, да? – спрашивает Локи, и в голосе его звучит неуместный восторг. – Да, – соглашается Малекит тихо. – Что вообще такое Эфир? – спрашивает Тор раньше, чем успевает задуматься, о чем вообще спрашивает. Чем успевает усомниться – стоит ли говорить с врагом. – Эфир мертвый и живой. Он наша кровь, наши души, наша жажда жить и неспособность смириться, – говорит Малекит, и с каждым словом голос его обретает силу. – Если угодно, Эфир – это Идея. Без носителя идея мертва – и бессмертна, терпеливо дожидаясь того, кто примет ее. Слабого убьет, как это бы случилось с той женщиной. В руках сильного станет оружием. – Сейчас ты недостаточно силен, чтобы использовать Эфир, – скорее рассуждает вслух, чем спрашивает Локи, но Малекит отвечает. – Да. Но это не значит, что Эфир... покинул мое тело. Он может спать, ожидая своего часа. – Если он спит в тебе, – начинает Локи медленно, касается пальцами солнечного сплетения Малекита, ведет выше, к горлу. – То его можно... извлечь. Эльф дергается от прикосновения, дрожит, пытаясь отстраниться, и Тор ловит Локи за запястье, убирает его руку от чужой кожи. Малекит улыбается коротко и благодарно – не искалеченным ожогом углом губ. – Эфир не в плоти и не в костях, и даже не в крови, – говорит он медленно, с долгими тяжелыми паузами. – Он... встраивается на атомарном уровне. Тебе придется разобрать меня на атомы и отделить Эфир от всего остального, не стану лгать: теоретически такая возможность существует... Но я ведь даже не уверен, что он все еще во мне. Было бы обидно затратить столько энергии и не получить ничего, правда? – Правда, – соглашается Локи. – Не каждый может управлять Эфиром? – уточняет он тут же. – Не каждый, – повторяет Малекит. – В прошлый раз вас хватило лишь на то, чтобы спрятать «ужасное» оружие подальше, с глаз долой, и притвориться, будто никогда не существовало. Оружие гниет, ржавеет и покрывается пылью, если бросить в сокровищницу. Эфир неуничтожим, но от запертого — тоже никакого проку... Сейчас времена изменились. Может быть – кто-то из вас сможет им управлять. Может быть. – Почему им умеешь управлять ты? – спрашивает Локи с любопытством. – Я знаю, как заставить Эфир подчиняться, – говорит Малекит. – У него есть... нечто вроде разума, и меня он воспринимает хозяином. – Потому что ты король? – хмыкает бог обмана. – Потому что нет других королей, – откликается Малекит, и в его словах нет ни гордости, ни бравады – одна только горечь. Тор вдруг понимает, зачем нужен был весь этот разговор, и еще понимает другое, намного более важное: Всеотцу не нужен Эфир. Никто в Асгарде не сумеет управлять им. Если бы сумели – не прятали бы, не боялись бы Схождения. Всеотцу не нужен Эфир. Всеотцу нужен Малекит. – А твой костюм? – продолжает расспрашивать Локи. – Он тоже живой, – отвечает Малекит ровно. – Как наши корабли, наше оружие... как все в Свартальфхейме. Все, что было в Свартальфхейме, – поправляет он сам себя. – Я спрашивал о другом, – хмыкает Локи, легким движением сбрасывает покрывало с тела Малекита. Эльф не морщится, не пытается прикрыться. Он лежит обнаженный под взглядами двух принцев Асгарда, не испытывая ни стыда, ни неловкости. Тор понимает не сразу, а когда понимает, с трудом справляется с желанием накрыть Малекита покрывалом: у эльфийского правителя просто нет сил на неловкость и стыд, ему едва хватает сил на то, чтобы отвечать на вопросы Локи. Бог обмана осматривает раны эльфа быстро и внимательно, морщится, злится. – Я хочу кое о чем попросить тебя, – говорит он наконец и смотрит Тору в лицо. – Я не могу попросить об этом Всеотца – могу только тебя. – Почему? – спрашивает Тор недоуменно. – Потому что между приказом и приглашением – очень большая разница, – откликается Локи, кончиками пальцев касается бедра Малекита. На бедре эльфа глубокая длинная рана, зашитая частыми стежками. Рана не заживает, гниет и кровит, нити врезаются в плоть, натягивают, калеча. – Здешние лекари убьют его, сами того не понимая, – говорит Локи негромко и зло. – Его нельзя лечить, как лечат асов. Его травит здесь все: воздух, вода, лекарственные мази и травы, даже нити, которыми они шьют его раны. Он же не ас, он вообще не дитя света… – Чего ты хочешь от меня? – обрывает его Тор. – Пригласи сюда жену Огуна, – просит Локи и смотрит на Тора с надеждой – и бог грома не может понять, лжет его брат сейчас или говорит правду. – Пригласи сюда лекарей из Ванахейма. Тор кивает медленно, еще не уверенный до конца, что послушает брата. Локи не требует с него обещаний. После Локи наливает в чашу свежую воду, добавляет ягоды и травы, колдует долго, и в покоях становится сначала душно от его магии, а потом холодно. Вода в чаше меняет цвет с темно-красной, густой, как кровь, на ярко-синюю, как скалы в Ётунхейме, а потом становится прозрачной. Этой водой Локи поит Малекита, снимает швы и промывает его раны, бинтует заново. Тор помогает ему, хотя ничего не смыслит в медицине. Любой на месте Малекита, получив такие раны, уже был бы мертв. Эльфийский правитель тяжело дышит, и кожа его как будто горит от жара, но он в сознании и даже почти не вздрагивает от боли. – Ты спрашивал про мой костюм, – говорит он вдруг. – Когда во Вселенной появился весь этот свет, нам пришлось прятаться от него. Тогда мы изобрели костюмы и маски. Тогда между "живым" и «неживым» различия были условны. Защитные костюмы – одна из таких «условностей», наряду с Эфиром и нашими кораблями. Локи не спрашивает ничего больше, только предлагает: – Верни костюм на место. Малекит благодарно прикрывает глаза, и костюм, до того лежащий у кровати темной лужей, наползает на его тело, укрывая свежие бинты, прячет обрубки рук. – Благодарю вас, – говорит Малекит тихо, и Тор боится даже представить, как ему больно и страшно сейчас, одному, среди тех, кого он всю жизнь считал врагами. Тор ставит охрану из своих воинов на пороге западных покоев – не пускать никого из лекарей – и приглашает в Асгард лекарей из Ванахейма. Ворон отца, Хугин или Мунин, переступает лапами по спинке постели Малекита, склоняет голову к плечу. Один не отменяет ни одного из приказов сына. У жены Огуна темные, очень длинные волосы, желтоватая, с ласковым золотым отливом, кожа и черные глаза. Она прячет худые пальцы в длинных рукавах богато расшитых традиционных одежд ванов, так не похожих на платья женщин Асгарда. – Приветствую вас, наследный принц, младший принц, – говорит она, склоняя голову. Мужчины и женщины, стоящие за ее спиной, склоняются в поклоне. Они похожи друг на друга, и Тор вряд ли сможет отличить одного от другого. – Приветствую супругу моего друга, как свою, – церемониально отвечает Тор. Он ожидает формальностей, которые положены при подобных встречах, и неловко завязывает разговор сам: – Вы желанные гости в моем доме, если вам что-то нужно… – Это вам что-то нужно от нас, – обрывает его женщина. Она не улыбается. – Что именно? – Надежда, – Локи не улыбается тоже. Ваны пускают бога обмана в западные покои, Тора – нет. Локи не смеется против обыкновения, ловит брата за локоть, цепко, почти больно. Рисует на обрывке бумаги карту маленьким карандашом. Таких инструментов для письма нет в Асгарде, он откуда-то из другого мира, из Мидгарда – Тор видел такие карандашики у Джейн. На боку карандаша четыре буквы – как заклинание – IKEA. – Это план коридоров, не заблудишься, – шепчет Локи. – Я хочу, чтобы ты смотрел. Это звучит почти интимно, безумно. Тору хочется спросить: что сводит тебя с ума? Умирающий эльф из Свартальфхейма? Или делегация ванов? Или что-то еще, что-то гораздо большее? Путь по нарисованной братом карте занимает у Тора не так много времени. Оказавшись в нужном тупике, в полной темноте, он шарит пальцами по стене и через некоторое время находит ручку смотрового окошка. В западных покоях колдовской полумрак. На плотных шторах вышит Иггдрасиль, и ветви его тянутся к потолку. У окна, в глубоких креслах, сидят немолодые женщины-ваны, и длинные отрезы ткани, которые они вышивают на ощупь, раскидываются крупными складками на полу. Локи сидит в третьем кресле, между женщинами, вцепившись пальцами в подлокотники, всем телом подавшись вперед. К постели его не пускают. Тору не видно, что именно делают ваны, окружившие постель Малекита. Но из западных покоев пахнет иначе, не так, как когда там орудовали лекари Асгарда, не так, как когда там колдовал Локи. Магия ванов пахнет травами и ягодами. Пахнет влажной сытой землей, из которой пробиваются первые ростки. Пахнет входящими в рост деревьями, первыми зелеными листьями, первыми плодами, наполняющимися соком. Женщины-ваны у занавешенного окна начинают петь, и их песня становится частью колдовства. Тор не слишком хорошо знает язык ванов, но понимает все равно. Они поют о доме, о теплом очаге и горячем ужине после долгого дня. О мягкой постели и тепле чужих рук. О том, что даже самая длинная дорога однажды заканчивается. О том, что даже самый долгий поиск чего бы то ни было – однажды заканчивается находкой. О том, что после войны – жизнь продолжается. Они колдуют невероятно долго, и в какой-то момент из песни исчезают слова, остается только звук. Тору кажется, что в западных покоях становится все темнее, как будто за тяжелыми шторами неожиданно наступило затмение, а потом все вдруг заканчивается. Лекари отходят от постели Малекита, женщины складывают свое шитье, двое мужчин поднимают Локи за локти и выводят из покоев. Малекит лежит на постели, и Тор сначала не понимает, что именно изменилось в нем, а потом вдруг осознает. Правитель Свартальфхейма выглядит живым, не умирающим, не изломанным и изможденным – просто живым. Его веки смазаны тонким слоем темно-серой мази, другая мазь, ярко желтая, маслянисто блестящая, покрывает изуродованную ожогом щеку. Его длинные волосы, вымытые от грязи и крови, расчесаны и рассыпаны по подушкам. Малекит дышит полной грудью и кажется почти счастливым. – Он видит сон, – говорит супруга Огуна, ни к кому не обращаясь, и смотрит туда, где стоит Тор. – Не будите его хотя бы несколько часов. Локи встречает брата на выходе из потайных коридоров, и Тору приходится подхватить его за плечи, потому что бога обмана не держат ноги. Локи пьян чужим колдовством, как вином. Он смеется, вцепляется в плечи Тора, говорит что-то заплетающимся языком, и бог грома не сразу может разобрать слова. – Я не умею так колдовать, – говорит Локи. – И никогда не научусь. Но он будет жить, представляешь? То, что они делают, это… – Чудо? – подсказывает Тор. – Мечта, – мотает головой Локи. – Они оживляют мечту. Он смеется заливисто и безумно, и Тор думает, что зря его выпустили из клетки, но все-таки придерживает брата, привлекает к себе, и тот наваливается всем весом. – Пойдешь со мной в Свартальфхейм? – невпопад спрашивает Локи. – Зачем? – не понимает Тор. – Сделаем Малекиту подарок, – смеется Локи. – Это не ответ, – бурчит Тор. Бог обмана не отвечает: он спит, уткнувшись лбом в плечо брата. Дышать в Свартальфхейме тяжело. Воздух наполнен пеплом и гарью, не выветрившимися за долгие тысячелетия, и как будто застревает в легких. Локи идет чуть впереди, легко переступая широкие трещины, полные черной густой воды, и ладони его иногда вспыхивают нестерпимой зеленью, чтобы тут же погаснуть. – Черт те что, а не мир! – эмоционально говорит бог обмана, запинаясь за торчащий из земли выступ, который когда-то мог быть деревом, или домом, или кораблем, и с трудом удерживаясь на ногах. Тор коротко фыркает, подхватывая брата под руку, но ничего не говорит. Он все время ждет, что в песке начнут появляться трупы, так и не сгнившие за тысячи лет. Здесь нет ветра, здесь вообще ничего нет, как будто время остановилось в тот роковой день, когда воины Асгарда уничтожили Свартальфхейм. Вместо трупов они вдруг выходят к строениям, высоким и чуждым, не похожим ни на какие другие здания никакого другого мира. По странному, очень черному камню идут белые трещины, расползаются гнилью, светлыми пятнами искажают черноту. Узкая дорога, наполовину засыпанная песком, петляет между зданий. – Надо же, шоссе, – удивленно замечает Локи. – А я думал, их только в Мидгарде строят. Тору нечего сказать на это. Он делает шаг вперед, но брат удерживает его за плечо с неожиданной силой. – Знаешь, что разрушило все это? – спрашивает Локи с невеселой насмешкой. – Мы, – бросает Тор. Поводит плечом, но брат не пускает его. – Нет, – качает головой бог обмана. – Свет. Не ходи туда – пусть хоть что-то останется. Они обходят чудом сохранившийся осколок города по широкой дуге. – Я думал об этом, – говорит Локи вдруг. – О Свартальфхейме, о технологиях, которые мы могли бы получить. Не тогда, когда Малекит пришел в Асгард, раньше, когда мы победили после Схождения. Думал и ужасно жалел, что мы только и делаем, что сражаемся с ними, вместо того, чтобы попытаться сотрудничать. Что мы ничего не получили и не имеем шанса получить. Хотелось это как-то... исправить. – Ты поэтому сел на трон под личиной Одина? – спрашивает Тор, хотя обещал себе не спрашивать об этом никогда – не был уверен, что хочет знать ответ. Не уверен все еще. – Нет, – после долгой паузы говорит Локи. – Я сделал это из-за тебя. Тор останавливается, и Локи останавливается рядом. Впереди, насколько хватает глаз, раскидывается черная пустыня, в которую превратился Свартальфхейм, и невозможно представить, каким он был до того, тысячи тысяч лет назад, когда в мире еще не было света. Когда сражаешься с чудовищами, не замечаешь их красоты, а потом, когда побеждаешь, до этого уже нет дела. Никто из художников Асгарда не рисовал эльфов такими, какими они были на самом деле. Во всех книгах и легендах темные эльфы под предводительством Малекита слишком похожи на асов, их города и замки похожи на строения Асгарда, только больше черного цвета. Если бы они не вернулись к Схождению – никто не вспомнил бы о них. Тор думает об этом коротко и мимолетно, и вздрагивает, когда Локи заговаривает о другом. – Ты очень хотел вернуться в Мидгард, к своей женщине, после всего, что было. Особенно после всего, что было. Я понимал это, как никто другой. Для тебя Асгард не был домом, домом было то место, где жила она. – Это не так, – хрипло говорит Тор, но Локи только качает головой. – Это не так сейчас, – соглашается он. – Но тогда она была тебе нужнее всего. Она была единственным, что было для тебя по-настоящему важно. Глупо было запрещать это тебе, глупо сажать на цепь – ты ведь уже не ребенок, – бог обмана молчит какое-то время, потом говорит. – Я хотел позволить тебе то, что никогда не позволил бы Всеотец. Что ты никогда не позволил бы себе сам. Ты ждал его одобрения – ты его получил, пусть его и дал тебе я под его личиной. Тор кивает согласно, хотя ему и непросто верить брату: Локи не из тех, кому хочется верить. – Ты чувствовал себя счастливым? – спрашивает Локи с насмешкой, стеклом рассыпается понимание между ними. Тор делает глубокий вдох, потом медленно выдыхает. – Да, – говорит он. – А потом перестал. Потом они долго идут, увязая по лодыжки в черном песке. Тору кажется, что они просто бродят кругами: он совсем не ориентируется здесь, и надеется только, что Хеймдалль услышит его призыв из любой точки Свартальфхейма. – Что мы ищем? – наконец, спрашивает он у брата. – Тебе не понравится, – хмыкает Локи. Он устал, Тор видит залегшие под его глазами темные тени, резкие складки в углах губ. Бог обмана не жалуется, и Тор не задает лишних вопросов. Через несколько часов – сколько, бог грома даже не может предположить, потому что времени как такового нет в Свартальфхейме – они находят трупы. Темные эльфы, затянутые в черные защитные костюмы, спрятавшие лица под масками, неотличимы друг от друга. Они лежат, раскинув руки, неизвестные жертвы старой, всеми забытой войны, и смотрят в бесцветное небо Свартальфхейма. Локи наклоняется, снимает маску с ближайшего мертвеца. Лицо эльфа перекошено от боли и ужаса, белая кожа обтягивает ввалившиеся скулы, синие глаза помутнели и кажутся стекляшками, вставленными в глазницы. Тор не может даже сказать, мужчина перед ним или женщина. – Ему тысячи лет, – говорит Локи хрипло. – Он лежит здесь тысячи лет и ждет возмездия. Тор берет брата за плечи и уводит прочь с поля боя. Он уверен, и эта уверенность отчего-то пугает: темные эльфы не ждут возмездия. Они ждут шанса. Одного-единственного шанса выжить. Еще через несколько бесконечных часов Локи находит то, что ищет. – О! Смотри! – говорит он, указывая куда-то вперед. Там, куда он указывает, что-то белеет, и, приглядевшись, Тор понимает, что это рука. Отрезанная чуть ниже плеча белая рука с изящными пальцами. – Считай, одна есть, – весело замечает бог обмана. И веселье его наигранное и нервное. Он подбирает конечность и с любопытством оглядывает, как будто никогда раньше не видел отрезанных рук. – Ее что, можно пришить? – с искренним недоумением спрашивает Тор. – Ну, пришить-то можно что угодно, – откликается Локи. – Но у Малекита она, скорее всего, даже приживется. Локи говорит и ведет себя уверенно и легко, как будто никогда не падал с Радужного Моста в Бездну, никогда не приводил чудовищ в один из Девяти Миров и никогда не сидел в темнице Асгарда. Тор смотрит на него и с удивлением отмечает, что бог обмана изменился, став взрослее, жестче и собранней. Сейчас Локи заметно, намного больше, чем Тор, подходит на роль правителя. «Неужели для этого стоило только пару месяцев посидеть на троне?» – думает Тор со злой, острой и непривычной завистью, но вслух не говорит. Раньше у него никогда не было повода завидовать Локи, и теперь это чувство удивляет, режет по живому. – Где-то должна быть вторая, – замечает бог обмана, убирая руку в заплечную сумку. – Но у меня больше нет сил. Давай возвращаться. – Давай, – соглашается Тор. Он мог бы оставить Локи здесь – Хеймдалль терпеть не может младшего принца и не откликнется на его зов – но вместо этого привлекает брата к себе, придерживая за пояс. Локи коротко кивает и улыбается – благодарно. В Асгарде Локи отправляется в свои покои, чем-то похожие на лабораторию Селдвига в Мидгарде. Тор не следует за ним, вместо этого он, сам не до конца отдавая себе отчет в своих действиях, направляется в западные покои. Бог грома рассчитывает застать Малекита спящим и уйти, убеждает себя, что хочет лишь удостовериться, что пленный эльф жив. Малекит стоит у окна, сдвинув плечом тяжелую портьеру, и смотрит на Асгард. – Раньше я ненавидел свет, – негромко говорит Малекит, когда Тор замирает на пороге покоев. – А теперь смотрю и не могу не признать: это по-своему красиво. – Лекари просили тебя не будить, – замечает Тор невпопад. Не вовремя вспоминается, каким Малекит был без защитного костюма изломанным и искалеченным, и странно видеть, что он может стоять и говорить, а не только стонать от боли. – Слишком хороший сон, – отзывается эльф, повернувшись, наконец, к Тору. Тяжелая портьера скользит на место, закрывая окно, и покои погружаются в полумрак. – Нужно было проснуться прежде, чем не захотелось бы просыпаться вовсе. Малекит говорит на языке Асгарда чисто, но в словах все равно звучат чуждые, резкие интонации родного его языка. Тор кивает, проходит вглубь покоев, хотя правильнее было бы уйти, и останавливается в нескольких шагах от постели. Ему любопытно, и интерес этот неправильный, недостойный молодого принца: политика Асгарда не предполагает интересоваться врагами. – Спрашивай, – предлагает Малекит и идет к Тору. Очень медленно, как будто замирая на несколько мгновений, прежде чем поставить ногу на пол. – Ты бы лег, – бурчит Тор, против воли наблюдая за ним. Теперь, когда уже больше нет смысла вколачивать Мьельнир в грудь эльфа, когда Асгард уже победил, смотреть на Малекита неприятно. Хочется уложить его силой, хочется, чтобы он перестал калечить себя, вставая с постели. И еще на краю сознания бьется мысль, что если эльф восстанавливается так быстро – значит, Эфир наверняка все еще внутри него… и, значит, не так уж он безопасен. Малекит спотыкается, чудом удерживается на ногах и, тяжело привалившись бедром к столбику кровати, долго стоит, хватая ртом воздух. Тор медленно считает про себя до десяти, оттягивая момент, когда придется брать эльфа за плечи и укладывать на сбитые простыни. На «девяти» Малекит встает ровно, поднимает глаза, рассматривает Тора с любопытством лекаря, разделывающего мертвых, и богу грома уже не хочется к нему прикасаться. – Спрашивай, – снова предлагает Малекит. – Ты ведь за этим пришел? Правильнее было бы сказать «да», все-таки Тор – наследный принц, будущий правитель Асгарда. Наследные принцы не приходят к пленникам просто так, без цели. – Нет, – говорит Тор и договаривает раньше, чем успевает придумать, зачем: – Локи нашел твою руку. Он думает, что она приживется, если пришить. Это так? – Не знаю, – качает головой Малекит. – В Свартальфхейме, таком, каким он был раньше – прижилась бы. Здесь – не знаю. Я не здоров, я не уверен, что переживу операцию, – продолжает он после паузы. Тор все-таки кладет эльфу руку на плечо, заставляет сесть на постель и чувствует ладонью, как Малекит медленно расслабляется. – Никому здесь не нужна твоя гордость, – бурчит Тор. – Она нужна мне, – откликается Малекит, поднимая голову. Бог грома все еще стоит, и теперь заметно нависает над сидящим эльфом. Сложно пытаться разговаривать с кем-то на равных, нависая над ним, и Тор садится рядом. Костюм у Малекита жесткий, он заметно уплотняется под ладонью, когда Тор ведет рукой вдоль спины эльфа. Отчего-то это завораживает. – Ты боишься? – уточняет бог грома, несильно надавливая пальцами между лопаток Малекита, и костюм в местах касания моментально становится твердым, как металл – не прожать. – Нет, – качает головой эльф. – Но ты ас, а значит – враг. От тебя не стоит ждать ничего хорошего. Костюм... «знает» это, если так можно сказать о чем-то неживом, и защищает меня. От тебя. Тор хмыкает, гладит обтянутую костюмом острую лопатку, наблюдая за тем, как уплотняется материал под его рукой. Это очень странно – прикасаться вот так, и очень странно, что в первый раз после Схождения, когда Малекит в сознании, они не говорят о чем-то важном, как будто им нечего обсудить друг с другом. – Что ты чувствуешь? – наконец, спрашивает Тор, так и не убирая руку. – Мне не неприятно, – после паузы медленно говорит эльф. – Не физически. Но я чувствую... уязвимость, и вот это – неприятно. – Я ничего тебе не сделаю, – твердо говорит бог грома, и сейчас, когда слова сказаны, от них уже нельзя отступиться. – Могу плечи тебе помять, – предложение звучит странно, Тор и сам понимает это, но слишком хорошо помнит Малекита обнаженным и помнит, какие у него были перекрученные, искореженные мышцы. – Не нужно, – качает головой эльф и добавляет. – Не сейчас. Тор ждет, что он попросит убрать руки, не трогать, но Малекит спрашивает другое: – Что чувствуешь ты? – Любопытство, – отвечает Тор честно. – Я знаю, это звучит очень по-детски, – добавляет он. Малекит кивает медленно. – Ты и твой... брат – дети, потому что в вас сохранилась жажда познания, и она сильнее желания покоя, – говорит он так же медленно, внимательно подбирая слова, но горечь в его голосе настоящая и от того – пугающая. – Мы все были детьми. Нас не интересовало ничего, кроме познания. – А что потом? – спрашивает Тор, хотя мог бы и не спрашивать: война с Асгардом, нарушенный мирный договор, разрушение и конец Свартальфхейма. – А потом мы создали свет, – отвечает Малекит. И Тор убирает руку с его спины. – Потом мы поняли, что ошиблись. Это произошло случайно, – добавляет Малекит. – Мы не боги, мы, кажется, просто слишком долго живем на свете. Это был неудачный эксперимент. Конец нашего мира. Когда мы придумали... противоядие, оказалось слишком поздно. – Эфир был этим противоядием? – уточняет Тор. Только сейчас он по-настоящему понимает, что ничего не знает про Эфир. Что всю жизнь ему говорили лишь о том, что это величайшее зло во Вселенной, конец света и начало тьмы, но никто и никогда не рассказывал, зачем это зло было создано. – Эфир правда мог ввергнуть наш мир во тьму? И... – Тор медлит, не уверенный, что об этом стоит спрашивать, но все-таки продолжает. – Что стало бы с нами? Со всем нашим миром? – Вы бы приспособились, – Малекит выпрямляет согнутую спину, и в голосе его звучит металл. – Так, как приспособились мы. Ты хочешь услышать от меня ответ, кто прав? Я не знаю его, принц Асгарда. Ваша кровь против нашей крови. Ты готов решать, кто достоин жить, а кто нет? Это жестоко, а еще – очень честно. На белесых, выпачканных мазью скулах Малекита играют желваки. Тору хочется положить ему ладони на плечи и напомнить, что Схождение закончилось. Что нет больше войны. Он знает, что это не поможет: он и сам слишком хорошо помнит, что стало со Свартальфхеймом. И Тор говорит о другом. – Когда-то мы воевали с Ётунхеймом, – начинает он негромко. – Потом война закончилась, был подписан мирный договор... А потом я повзрослел. Говорить об этом неприятно, горько и почти что больно. Но однажды об этом стоило рассказать хоть кому-то, и нет ничего плохого в том, что этот кто-то – правитель расы врагов. – Мне казалось, что мирные договоры заключают только слабаки. Что нужно прийти в Ётунхейм и сравнять его с землей. Доказать, что мы подписали этот договор не из-за слабости, что мы по-прежнему сильны, чтобы уничтожить их. Я думал, что имею права решать, кто достоин жить, а кто нет. Тор недолго молчит, разглядывая профиль Малекита, и заканчивает: – Мне пришлось пережить немало потерь, чтобы понять, что никто не имеет права решать, кому жить, а кому умереть. Малекит хмыкает, и Тор чувствует почти физически, как ему больно. – Я отказался заключать договор по той же причине. Ну, за исключением того, что мы были обречены. Эльф сидит рядом, почти касается обрубком плеча руки Тора, и вместе с тем – он бесконечно далеко, он прожил столько, сколько бог грома не может себе даже представить. – Не решай, – говорит Малекит почти ровно, если не прислушиваться – и не заметишь, что голос его дрожит. – Я не знаю. Я хочу всего лишь, чтобы жили мои братья и сестры. Я не желаю смерти никому другому. Но не думай, будто я соглашусь пожертвовать своими ради чужих. Это ведь... справедливо? – Справедливо, – соглашается Тор и спрашивает осторожно, как будто между ним и Малекитом образовалась вдруг тончайшая нить, и разрушить ее очень легко. – Если бы все получилось, если бы Эфир был твоим в момент Схождения и никто не помешал бы тебе, ты ведь опрокинул бы мир во тьму, даже не задумавшись? Уничтожил бы все Девять Миров ради твоего мира? Вот так она выглядит – твоя справедливость? – Разве ты не сделал бы того же самого на моем месте? – откликается Малекит сразу, резко, но Тор не чувствует в его голосе злости – только усталость. – Больше всего я боюсь, что однажды окажусь на твоем месте, – честно отвечает Тор. Малекит хмыкает, качает головой: – Я понимаю сейчас – это ничего не изменило бы. Да, у нас не было бы ранящего нас света, но и больше ничего не было бы тоже. Мы не смогли бы восстановить Свартальфхейм: у нас не хватило бы ресурсов даже на то, чтобы восстановить один город. Мы изначально были обречены – не было смысла даже пытаться. Тор молчит, не знает, что сказать или сделать. – Оставь меня, пожалуйста, – негромко просит Малекит. – Я хочу побыть один. Оставляя за спиной западные покои, Тор чувствует облегчение. В малой обеденной зале Тор встречает Фандрала и Вольштагга и сразу понимает – что-то не так. Вольштагг хрустко вгрызается в яблоко, улыбается довольно, Фандрал вертит в руках инкрустированный цветными камнями кинжал. Воины выглядят возбужденными, радостными, как будто предвкушающими битву, но никакой битвы не было и не должно быть – Тор знает наверняка. – Мы идем в Ётунхейм, – говорит Фандрал, когда тень Тора нависает над ним. – Один будет против, – убежденно говорит Тор. – Один всегда против, – бурчит Вольштагг, но уверенности в его голосе нет. Зато она есть в голосе Фандрала: – Всеотец давно уже не воюет сам, вспомни же, Тор! Когда на Асгард напали темные эльфы, Один провалился в сон, и разбираться с ними пришлось нам. Неужели ты хочешь ждать момента, когда на Асгард свалятся ётуны? – Локи убил их правителя, – говорил Тор сухо. – Они не посмеют. Фандрал перебивает убежденно: – Именно поэтому они и посмеют! У них передел власти, потому что кто-то должен править в Ётунхейме. Они выберут своего царя, и первое, что он сделает – прикажет напасть на Асгард. Разве ты поступил бы иначе? Ну же, Тор! С этим сложно спорить, потому что Фандрал прав: Тор поступил бы так же, если бы кто-то поднял руку на Одина. Любой поступил бы так же. – Когда вы собираетесь отправиться в Ётунхейм? – спрашивает Тор. – Мы, – поправляет его Вольштагг. – Сейчас, – бодро откликается Фандрал и ловит Тора за запястье, сжимает. – Ну же, Тор. Ты нужен нам. Это соблазнительно: пойти в Ётунхейм, почувствовать звон оружия в руках, пролить чужую кровь. Соблазнительно и – неправильно. Тор понимает слишком хорошо: если он хочет править Асгардом, стоит перестать идти на поводу у своих соблазнов. – Нет, – говорит он ровно и высвобождает руку из ладони Фандрала. – Я не иду. И запрещаю идти вам. Это приказ. Вольштагг качает головой недовольно и, кажется, с облегчением. – Ты не правитель, чтобы нам приказывать, – ухмыляется Фандрал. – Ничего не случится, – заверяет он Тора. – Когда мы победим – мы будем славить имя твое. С ними идет еще несколько воинов, и Тор провожает их до Радужного Моста – приказать Хеймдаллю не пропустить их он не может тоже, и остается только наблюдать, как они уходят в ослепительно светящуюся воронку. Когда воронка схлопывается, рядом с Тором останавливается Сиф. От нее пахнет горько и терпко, и запах чем-то напоминает запах кофе – напитка, который готовят в Мидгарде. На Сиф не привычные доспехи, а платье из тонкой воздушной ткани, туго стянутое под грудью и плавными складками спадающее до пола. Она похожа на ядовитую бабочку: смертоносную и хрупкую одновременно. Тор смотрит на Сиф долго, дольше, чем позволяют правила приличия, потом спрашивает: – Почему ты не пошла с ними в Ётунхейм? Сиф молчит какое-то время, а потом отвечает ровно: – Ты приказал. Сиф выглядит иначе и ощущается иначе в этом воздушном платье, с тронутыми кармином губами и широкими серебряными браслетами на запястьях. У Тора никогда не было проблем с женщинами, они были без ума от наследного принца Асгарда – все без исключения, и с ними было легко. Но Сиф никогда не была просто женщиной, Сиф была другом, боевым товарищем, и сейчас с ней сложно и отчего-то непривычно. В старых книгах предсказаний сказано, что однажды Тор женится на Сиф и займет трон Асгарда. Тор знает, что это «однажды» когда-нибудь наступит, и старается не думать об этом чаще необходимого. От того, что каждое его действие предрешено и предопределено заранее, накатывает отчаяние, густое и черное, как чуждая магия эльфов. Сейчас, когда они с Сиф лежат рядом на широком и твердом ложе в огромной библиотеке Асгарда, Тор не чувствует отчаяния – только неловкость. В библиотеке тихо и пахнет книжной пылью. Сиф листает широкий том с золотящейся надписью «Свартальфхейм» на корешке, перебирает шелестящие страницы. Тор выхватывает взглядом отдельные слова, рассматривает изящные рисунки, пронизанные магией, благодаря которой они двигаются, как картинки в ящиках из Мидгарда, но больше косится на профиль Сиф, подсвеченный пробивающимся сквозь витражные окна солнцем. – «...создание нашего мира оказалось летально для них», – читает Сиф вслух. На странице книги медленно движется, поднимая руки, стилизованное изображение темного эльфа в характерной маске. – «...чудовища, прячутся в тенях и крадут у нас свет». Тор вздрагивает, как будто просыпаясь от морока. Эльф на картинке в книге неосознанно напоминает ему Малекита. – Они не крадут у нас свет, – бурчит бог грома. Он помнит эту историю: еще в детстве им с Локи ее читала Фригг. Сейчас, когда правитель Свартальфхейма лежит в западных покоях, эта история кажется ложью. Все истории кажутся ложью. – Конечно, – говорит Сиф и захлопывает книгу. – Они под ним умирают. Рокот голосов проносится по коридорам дворца, нарастает, и Тор сначала не понимает, а потом, когда Сиф резко поднимается с ложа, осознание приходит как-то вдруг. Они вернулись из Ётунхейма. И они вернулись не с победой. Ладонь Сиф оказывается в его ладони, и когда они бегут длинными извилистыми коридорами дворца, в ушах эхом отдается стук ее каблуков. Когда они появляются на Радужном Мосту, там слишком тесно от заполонивших его воинов. Воины расступаются перед наследным принцем, и Тор идет узким человеческим коридором туда, где стоит на коленях Вольштагг. Хеймдалль возвышается за его спиной, сложив на груди руки, и золото его доспеха слепит сильнее, чем алмазная твердь Радужного Моста. У ног Хеймдалля лежит воин, и лицо его накрыто плащом. «Это не на самом деле, – думает Тор. – Этого не происходит со мной. Это неправда». Он знает слишком хорошо: это — правда, это на самом деле, это происходит с ним. С ними со всеми. Сейчас. Тор выпускает руку Сиф и опускается на колени перед трупом, отбрасывает край плаща, прикрывающий лицо. Кожа у Фандрала белая, как снег, посеревшая вокруг ввалившихся глаз и на скулах. Из угла его рта тянется струйка подсохшей крови, пачкает светлую бороду. А в глазах застыло детское выражение удивления и обиды. – Нет, – говорит Тор глухо и не узнает собственный голос. – Нет. – Ты не виноват, – бубнит Вольштагг неловко. – Ты был прав. Мы должны были послушаться тебя… – Я виноват, – отвечает Тор с нажимом. – Вы – мои воины. Отвечать за вас – моя обязанность. Кто это сделал? – Ётуны, – вздыхает Вольштагг. – Мы были беспечны и проиграли. – Больше мы не будем беспечны, – Тор поднимается на ноги. – И больше не проиграем. Мы выступим завтра и уничтожим всех ётунов, которые окажутся на нашем пути. Сиф опускается на колени и закрывает Фандралу глаза. – У меня были другие планы, – говорит Локи, и Тор думает, что не может его упрашивать. Кого угодно, только не его. – Ты мой брат, – говорит бог грома. Локи сосредоточенно молчит, хмурится, потом язвительно ухмыляется: – Нет. Не впечатлило. Давай еще что-нибудь. Тору хочется ударить его по лицу. Он молчит, только сжимает и разжимает кулаки. Локи молчит тоже, потом говорит наконец: – Ты понимаешь, чем это может обернуться для меня? Я не восстановлен в своем положении, я не наследный принц, с которого сдувают пылинки. Всеотец в любой момент может запереть двери моей темницы и выбросить ключи. Это ты понимаешь? – Ты бог обмана, – пожимает плечами Тор. – Ты столько раз обманывал Всеотца, что для тебя это вряд ли представляет сложность. Младший принц скалится невесело, хмурится. – Я пойду с тобой убивать моих родичей, – наконец говорит он. – Но за это ты сделаешь кое-что для меня. – Что? – тут же напрягается Тор: заключать сделку с Локи неоправданный риск. – Притащишь Малекита туда, где вечная темнота, – ухмыляется бог обмана. – В его родной мир. – Зачем? – Тор злится на загадки брата, но Локи только улыбается шире, качает головой. – Всему свое время, братец, – отвечает он. – Всему свое время. Они выходят на рассвете, и Радужный Мост горит под их подошвами, ослепляет чарующим блеском. Тор идет первым, слушает шаги за своей спиной, и ему даже не приходится прилагать усилий, чтобы не думать ни о чем, кроме грядущей битвы. Вольштагг ступает тяжело, и при каждом шаге звенят крепления его доспеха. Тор может не оборачиваться, он знает и так, что воин сжимает покрытые ссадинами кулаки, что восходящее солнце отражается от его секиры, горит в рыжих кудрях. Вольштагг идет мстить за друга, и месть его будет страшна. Огун идет следом, и в узких глазах его клубится тьма. На нем нет золота и камней Асгарда – доспехи ванов грубы и скромны. Ветер треплет его волосы, приветливо касается резких скул. Огун не хочет идти на эту битву, но он присягал Тору и не может противиться его приказу. Сиф больше не похожа на бабочку. Гибкое тело ее охватывает изящный доспех, легкий щит покоится в одной руке, узкий меч – в другой. Она идет легко, как будто не чувствует своего веса, не чувствует страха и ярости предстоящей битвы. Она последует за Тором куда угодно, выполнит любой его приказ, и не важно, что движет ею, важно лишь то, что она не отступит. Локи идет последним. Колкая злая магия облаком окружает его, рассыпается зелеными сполохами. Локи злится, и злость его почти ощутима. Он не предаст их – Тор уверен в брате как никогда раньше, – но он и не сделает ничего, чтобы их защитить. – Вы испытываете терпение Всеотца, – говорит им Хеймдалль. – Помните о том, что даже своих детей он не готов прощать бесконечно. Привратник не говорит ничего больше, лишь отступает и открывает дорогу в ледяные пески Ётунхейма, и ощущение неизбежности становится уверенностью. Когда Тор шагает в мерцающую воронку, ему кажется, что все это уже было с ним однажды. Тогда они были младше, тогда с ними был Фандрал, и тогда они тоже отправились в Ётунхейм играть в войну. Сегодня это перестает быть игрой. Сегодня они идут в царство Ледяных Великанов мстить и убивать, и их цель оправдана и свята. В Ётунхейме холодно и красиво, и красота эта чарующая, чужая и странная, но от того она трогает только сильнее. Замерзшие водопады кажутся мозаикой, сложенной из крошечных ледяных пластинок, присыпанная снегом земля заглушает звук шагов, и ветер быстро заметает следы, как будто пытается стереть присутствие незваных гостей из Ётунхейма, заставить сам мир забыть о них. – Это в природе асов – уничтожать что-нибудь прекрасное и непонятное, – говорит Локи, нагоняя Тора. Он идет теперь рядом, и магия клубится на его ладонях. – Они убили моего друга, – отвечает бог грома, и слова его звучат нелепо. – Ты тоже убивал их друзей, – смеется Локи, в его смехе нет радости. – Каждый из нас считает святой только свою собственную войну. Тору нечего ответить на это. Они идут, по колено проваливаясь в снег, и ветер свистит вокруг, пробираясь под доспехи и одежду, путается в волосах, слепит глаза. Ветер создает какофонию звуков вокруг, завывает в ушах, бренчит ледяными сосульками, перебирает снег невидимыми ладонями, заманивает, затаскивает, и кажется, что в целом мире нет ничего, кроме ветра. А потом он вдруг успокаивается, и на Ётунхейм падает тишина. В этой тишине начинают свистеть стрелы. Локи вскидывает магический щит за мгновение до того, как Вольштаггу пробило бы плечо. – Все в круг! – командует Тор. – Оружие к бою! А потом на них нападает сам снег. Ветер, лед и вода – все становится оружием в руках появляющихся ниоткуда ётунов. Они выскакивают из-под толщи снега, отодвигают невесомый стеклярус водопада, как занавесь, чтобы выпустить стрелу, они атакуют со всех сторон, и сверху, и снизу, и в одно мгновение становится жарко, и сладко ощущается тяжесть Мьельнира в руках, и кровь оказывается одинаково красной – что у асов, что у ётунов. Ётунам нет числа, и на место убитых встают все новые и новые противники. Тор не успевает разглядеть их лиц, сливающихся для него в единую маску с преувеличенно резкими, пугающими чертами – так похожими на черты лица Локи. Он слышит, как вскрикивает Сиф, отмечает краем глаза, как припадает на одно колено Вольштагг и как в ладонях Локи вспыхивает ядовито-зеленый пожар, а потом Тора теснят куда-то в сторону от его людей, и меч, выкованный изо льда, пробивает его плечо. Собственная кровь кажется невероятно красной, и с каждой каплей ее, замерзающей в льдистом воздухе Ётунхейма, тают силы. Тор пошатывается, взмахивает молотом, но не может зацепить своего противника, легко танцующего вокруг. Ему некого окликнуть на помощь, и поле боя кажется полем поражения, и быстро тает пропитанный кровью снег, но под ним – только лед. Вольштагг лежит, в розовый снег зарывшись лицом, и в его рыжих волосах не тают снежинки. Медленно отступает к ледяной скале Огун, зажимая ладонью бок, и красное сочится меж пальцев. Локи атакуют сразу несколько, и зеленый щит над его головой идет трещинами, все более глубокими с каждым ударом. Тор смотрит на своего противника, видит его замах, но у него нет и крупицы силы, чтобы поднять ставший слишком тяжелым Мьельнир. А потом перед Тором встает вдруг Сиф, и рука ее все еще сильна, а удар точен. Пораженный ётун падает в снег, а Сиф строит все так же прямо, как будто ее доспех и не пропитан кровью. Тор смотрит на ее узкую спину и думает, коротко и просто, что она – именно та женщина, которая сможет его спасти. Не только сейчас, но всегда. Позже он прижимается спиной к ее узким лопаткам, и так они могут выстоять еще немного, но не могут победить. Тор чувствует, что это конец, и только гордость не позволяет ему позвать Хеймдалля. Гордость, а еще страх, что если Привратник откроет проход – ётуны рванутся в Асгард. А потом небо раскалывается над головой, открывая проход, и Один выезжает в кровавый снег. Слейпнир под ним бьет копытами землю, всхрапывает недобро, и ётуны замирают, а потом отступают, как будто свет, которым пронизана вся фигура правителя Асгарда, слепит их. Всеотец обводит взглядом поле боя, медленно, давая время вдохнуть, а потом взгляд его упирается в Тора. – Ты разочаровал меня, сын, – роняет Один тяжело. И темнота накрывает бога грома с головой. По-настоящему Тор приходит в себя только в своих покоях. Он помнит, как ётуны отступили под взглядом Одина, помнит, как вспыхнул воронкой открытый Хеймдаллем проход, помнит, как шел, шатаясь, за Всеотцом и копыта Слейпнира выбивали искры из Радужного Моста, но все это происходило как будто во сне. Его воины нетвердо ступали за ним, но Тор боялся оглянуться и только вслушивался в их шаги, опасаясь, что кто-то может упасть. В конце концов, упал он сам. В покоях Тора темно, как будто время ускорилось тысячекратно, когда они были в Ётунхейме, и сразу же за утром наступил вечер. Его раны перевязаны и уже не болят, только саднят почти неощутимо – к утру заживут совсем. Двое лекарей, молчаливыми статуями стоящие у постели, замечают, что он открывает глаза, протягивают небольшой кубок. – Это лечебное снадобье, – говорит один из них, тот, что старше. – Выпейте его, и вам станет лучше, наследный принц. Снадобье наполняет кубок до половины, оно сделано из вина, но сильно горчит на языке. Эта горечь не проходит, даже когда Тор до дна осушает кубок. – Где мои люди? – спрашивает бог грома жестче, чем хочется ему самому. – В своих покоях, – не глядя на него отвечает лекарь. – Мой брат? – В своих покоях. Лекарь забирает кубок из его рук, протирает белым платком. – Ваш отец захочет видеть вас утром, – предупреждает второй, молчавший до того врачеватель. – Вам лучше поесть и отдохнуть. Он кивает в сторону стола, который заставлен блюдами с едой, и замолкает, сложив руки на груди. Тор не прогоняет лекарей, под его тяжелым взглядом они уходят из его покоев сами. Двери покоев не заперты, и нигде не стоит стражи, которая запретила бы наследному принцу перемещаться по дворцу. Тор проходит темными анфиладами и не может отделаться от мысли, что все вокруг говорят о нем, что у каждой стены есть уши и барельефы перешептываются друг с другом о его битве и нелепом его поражении. Он проходит коридор за коридором, пока не оказывается на широкой резной лестнице, ведущей в сады. На верхней ступени лестницы стоит Малекит Проклятый, пленный темный эльф. – Дворец гудит о твоем... приключении, – говорит Малекит, не глядя на Тора. – На месте Одина я запер бы тебя в покоях. – Своих сыновей ты запирал? – уточняет Тор резко. Ему не хочется говорить, но говорить с пленным эльфом по крайней мере не так неприятно и тяжело, как со Всеотцом или другими асами. Малекит пожимает обрубками рук. – Нет. Моему сыну не было суждено достичь твоего возраста. Из сада тянется влажный цветочный запах, перемешанный с запахом мокрой земли. Зеленый цвет растений в сумерках сменяется синим, но сад не кажется оттого опаснее или чужероднее, кажется просто другим. – Как ты покинул покои? – спрашивает Тор. Злиться на эльфа у него не выходит – слишком сильна усталость. – Дождался, пока твои воины отвлекутся. Это было не сложно: им гораздо сложнее устоять на месте, чем мне. Малекит говорит ровно, но смотрит не на Тора. Он смотрит вперед, туда, где в темноте теряются причудливые клумбы и узенькие дорожки, где деревья, тянущие ветви вверх, кажутся созданиями из сказок. – Это сад моей матери, – говорит бог грома негромко. И добавляет глуше, вспоминая погребение Фригг, качающуюся на воде лодку, костер и падающие звезды: – Был ее садом. – Ты должен знать, – говорит Малекит все так же ровно, и все так же не смотрит на Тора. – Я не горжусь убийством твоей матери. Нет никакой доблести в том, чтобы убивать женщин. Тогда я не видел иного выхода, но, повторись все снова, возможно, поступил бы иначе. Правитель Свартальфхейма не извиняется, и в его голосе нет раскаяния – только усталость и горечь. – Повторись все... – начинает Тор, но не знает, чем закончить сказанное. Он действительно не знает, что было бы, если бы в Джейн опять вселился Эфир. Стал бы он снова тащить ее в Асгард? Или дал бы Малекиту убить ее, а потом ходил бы к могиле, как это делают люди? Малекит расценивает его молчание по-своему, переводит тему: – Я хочу прогуляться по саду, – говорит он. В его словах нет вопросительных интонаций, но Тор осознает, что он спрашивает разрешения, как спрашивают его гости. Бог грома оглядывает эльфа перед тем, как согласно кивнуть. Малекит бос, обтягивающий его тело черный костюм не закрывает ступни, а сапоги не надеть без рук. – Ноги изранишь, – бурчит Тор. Малекит легко качает головой. – Я вижу в темноте, – напоминает он. – И я буду аккуратен. – Я пойду с тобой, – решается Тор и подходит, наконец, ближе. Малекит немного ниже его, но крепок и широк в плечах, и бог грома не думает, что его стоит поддерживать. – Скажи, если поранишься или устанешь, – предупреждает Тор на всякий случай. – Хорошо, – легко соглашается эльф. По широким ступеням они спускаются в прохладу сада. Влажный цветочный запах мягко касается лица, кожи, и Тор дышит глубоко, как будто впервые за день сумев вдохнуть. Дневные цветы закрываются, смеживая лепестки, точно спящие веки, а ночные распушаются, раскрываясь. Они пахнут ярче – до приторности. В кронах деревьев поют ночные птицы, перебивают друг друга. Тор ведет Малекита по узкой дорожке вдоль темных цветочных кустов, на которых растут розы, измененные Фригг и потому светящиеся в темноте неярким, матово-желтым светом. – Здесь красиво, – признает Малекит негромко. – Этот сад – самый красивый из тех, что есть в Асгарде, – отвечает Тор, и снова думает о том, что каждый раз, когда они оказываются с Малекитом наедине, они говорят о чем-то, что не касается ни их прошлой вражды, ни будущего союза. – Многие цветы здесь магические. Локи делает из них свои лекарства и яды, но я даже не знаю, какие из них наделены магией, а какие обычные, – Тор против воли улыбается своим мыслям и воспоминаниям. – Я не любил здесь бывать – сад слишком яркий днем, так, что глаза слепит. Ночью здесь лучше. Малекит кивает, разметывая по плечам белые волосы. А потом останавливается рядом с клумбой и приседает на корточки, чтобы вдохнуть цветочный аромат. Здесь вполне могут расти цветы и из Свартальфхейма: Фригг собирала цветы из других миров, учила их приживаться в Асгарде. Тор невольно задумывается об этом, наблюдая за действиями эльфа. – Это цветок из нашего мира, – говорит Малекит с сомнением, затем медленно кивает. – Его трудно узнать. Он почти не напоминает то, каким был прежде. – Но он жив, – говорит Тор просто и присаживается рядом. Протягивает руку, касается ладонью круглого белого цветка, осторожно, чтобы не поранить хрупкие лепестки. На коже остается пыльца, едва заметно мерцающая в темноте. – В Мидгарде мужчины дарят цветы женщинам, которые им нравятся, – зачем то вслух вспоминает бог грома. – Я, правда, ни разу не дарил. – Только женщинам? – улыбается Малекит, и в голосе его звучит незлая насмешка. – У нас было много цветов, и каждый означал что-то свое, – продолжает он. – Их дарили мужчинам и женщинам. Детям и дальним родственникам. Воинам, знахарям, королям и правителям. Друзьям, и иногда – врагам. Когда Малекит рассказывает о своем мире вот так – просто, без толики горечи в голосе, – Тору кажется, что у него перехватывает дыхание. Это очень похоже на полет, который неизменно заканчивается падением, и, как бы он ни был прекрасен, потом все равно будет больно. – Если бы я подарил тебе эти цветы, – спрашивает Тор, кивая на мерцающий в темноте круглый цветок, – что бы это значило? – Я не знаю, – Малекит качает головой, и улыбка на его губах дрожит, становясь гримасой. – Наверное, пришлось бы придумать новое значение. Такое случается редко. – Какое значение ты бы придумал? – продолжает спрашивать Тор. Ему страшно, что Малекит замолчит, снова замкнется в себе, или – заплачет. Тор не готов видеть правителя Свартальфхейма в слезах. Малекит отвечает не сразу. – Что-то вроде... – начинает он, подбирая слова, – «примирения». Но это не совсем подходит по смыслу, только приблизительно, но не то. Мы не заключали перемирия. Он снова долго молчит, потом говорит, усмехаясь: – «Можно попробовать начать сначала». Получается довольно длинно. – Есть более короткое слово, – говорит Тор осторожно. – «Надежда». Малекит закрывает глаза и медленно кивает. Локи приходит ночью, забирается в постель у Тора в ногах. Бог грома не спит, разбуженный тихими шагами брата, но не спешит нарушать тишину. Локи возится недолго, натягивая одеяло на ноги, потом говорит, не прекращая возни: – Один уже отчитал тебя? – Ты об этом пришел говорить? – злится Тор, но злость какая-то несерьезная, не отзывающаяся нигде внутри. – Я боюсь, – просто отвечает Локи. – Что он снова запрет меня в четырех стенах. Или сделает что-нибудь похуже. – Ты это уже говорил, – напоминает Тор. – Но ты не внемлешь! – рявкает Локи вдруг. После они молчат. – Всеотец величайший из правителей Асгарда, – говорит Локи медленно. – Его шагов даже я не могу предугадать. Он должен был оставить нас в Ётунхейме, и ётуны были вправе требовать этого. Мы вторглись к ним… – Наша месть была оправдана и свята! – злится Тор. Он садится на постели, тянется зажечь свечу, чтобы свет стер собравшуюся вокруг них темноту. Локи не мешает ему. Язычок пламени разгоняет тени, и они проворно отступают к углам. Бог обмана остается в темноте, на самой границе света. – То, что ты говоришь – просто смешно, – со вздохом замечает Локи. – Твои друзья ворвались в Ётунхейм, один из них погиб, и ты пошел мстить за него. Пойми, твои друзья – захватчики, а ётуны защищали свой дом. Нет никакой чести в твоей мести. – Не смей, – с нажимом одергивает его Тор. – Посмею! – вскидывается Локи. – Потому что Один играет тобой, как пешкой! Потому что ты идешь на поводу у своих сиюминутных желаний! Потому что даже не пытаешься осознать, что происходит в мире вокруг тебя! Тор подается к нему, хватает за плечо, выдергивает из темноты в свет. Он готов ударить, ударил бы, если бы лицо Локи распорола улыбка. Губы бога обмана дрожат, и Тор опускает занесенный кулак. – Один имел право оставить нас там, в кровавом снегу, – хрипло, как заклинание, говорит Локи. – Всех, кроме тебя. – Ты тоже принц, вообще-то, – напоминает Тор. – И это решило бы вопрос с кровной местью, – продолжает бог обмана, не слушая брата. – За все было бы заплачено. Всеотец не сделал этого. Почему? – Отец знает, что мои друзья дороги мне, – бурчит Тор. – И ты дорог. – Пустое, – отмахивается Локи. – Когда на пороге новой войны сталкиваются интересы государств, единичные жизни никого не волнуют. – Значит, Всеотец просто стареет, – после паузы предполагает Тор – Одину много тысяч лет, и этот довод логичен. – Н-да, стратег из тебя не очень... – тянет Локи задумчиво, и Тор насупленно замолкает. Потрескивает свеча, перешептываются тени по углам. У Тора начинает болеть голова, и, как будто откликаясь, где-то вдалеке гремит гром. Локи думает напряженно, потом поводит плечами, как будто сбрасывает что то. – Замолвишь за меня словечко перед отцом? – просит он. – Мы не об этом договаривались, – напоминает Тор. Потом кивает. – Замолвлю. Бог обмана улыбается коротко и задувает свечу. Один не смотрит на Тора, как будто перед ним пустота, а не собственный сын и будущий правитель Асгарда. – Ты сказал, что я разочаровал тебя, отец, – с нажимом говорит Тор. – Я хочу получить объяснения. – Хорошо же ты научился изъясняться, – откликается Один медленно, лениво почти. – Общение с братом идет тебе на пользу. Насмешка в словах Всеотца ранит Тора сильнее, чем возможное наказание. – Я всегда верил тебе, и ты не давал повода усомниться в моей вере, – начинает бог грома. – Я приходил к тебе с вопросами, и у тебя всегда были ответы. Ответь же мне и сейчас: что я сделал не так, отец? – Развязал войну? – все с той же насмешкой бросает Один. – Мой... – начинает было Тор, но Всеотец перебивает его, и в голосе его звучит уже не смех, но злость. – Сейчас ты скажешь, что твой друг погиб. Он достоин смерти более мучительной, чем та, что настигла его на поле боя. А вы все, ты и те, кого ты называешь друзьями, достойны наказания. Ты спрашиваешь, что ты сделал не так? Я отвечу тебе: ты развязал войну, которую я столько лет пытался прекратить. Худой мир лучше любой войны. Пока ты не поймешь этого – не будешь царем. Тор дышит медленно, стараясь прогнать краску с лица, и сжимает кулаки. Он не вправе гневаться на отца, но с трудом может справиться с собой. Небо над дворцом темнеет в одно мгновение, тучи закрывают солнце, и гром гремит как гонг, извещающий о начале празднества или похорон. Медленно, как будто тело не слушается его, Тор опускается на колени перед Одином. – Я готов понести наказание, отец. В покоях Малекита темно, и Тор опасается, что пленник опять ушел прогуляться по дворцу, но эльф оказывается внутри. Он полулежит на постели и, кажется, дремлет, не реагируя на присутствие бога грома. – Я думал, что тебя уже не удержать здесь, – замечает Тор, останавливаясь в дверях. Малекит дергает углом рта, силясь улыбнуться. – Твои подданные нервничают. Я решил не тревожить их. Охранники у дверей покоев переминаются с ноги на ногу, сопят напряженно, и выглядит это смешно. – Один решил, что теперь я отвечаю за тебя, – тяжело говорит бог грома. В тишине его слова повисают над полом, отдаются эхом. Малекит медленно поворачивает голову. Он не улыбается, но искры смеха пляшут в его глазах, и это странно… но, Тор замечает с удивлением – не неприятно. – Твой отец не так уж жесток, – замечает темный эльф. – На его месте я поступил бы иначе. – Как? – вскидывается Тор. – Лишил бы тебя трона навечно, – беспечно отвечает Малекит. В несколько шагов Тор оказывается у его постели, сжимает ладонь на горле эльфа. Несложно задушить его сейчас: без рук Малекиту не вырваться из хватки. Несложно сделать ему больно. Лицо эльфа разрезает улыбка, жуткая из-за шрамов и ожога, болезненно-некрасивая. Потом у него начинают закатываться глаза. Тор отдергивает руку, и Малекит хватает ртом воздух тяжело и хрипло. – Страшно подумать, что когда-то ты будешь царем, – говорит он негромко. – Что когда-то у тебя будут дети… Бог грома вспоминает вдруг, как будто что-то щелкает в памяти, как ночью они ходили по саду. Надежда? Нет никакой надежды. – Больше я не трону тебя, – твердо говорит Тор и садится, понурившись, на край постели. – А больше и не нужно, – со смешком не соглашается эльф. Не сразу Тор понимает, что смех его натянут. – Наверное, я умру, – говорит Малекит вдруг, спокойно, почти мягко. – Мне хотелось бы запомнить что-нибудь хорошее. Тор кладет руку ему на плечо, осторожно, чтобы не причинить боли, но ему нечего сказать эльфу. У него самого нет ничего хорошего, чем ему хотелось бы поделиться. Голос Локи разбивает тишину, паутиной повисшую в покоях: – Ты не умрешь, эльф. Не так быстро. Рядом с богом обмана стоит Огун, и его уверенности хватит на всех. – После полудня мы отправимся в Свартальфхейм, – говорит он. Плечо Малекита расслабляется под рукой Тора. Сначала Тору кажется, что и брат, и друг насмехаются над ним. Потом он понимает: лучше бы насмехались. – Мы пойдем в Свартальфхейм вчетвером? – уточняет бог грома. Огун беспечно кивает, Локи ухмыляется, Малекит смотрит куда-то мимо них, на рисунок вышивки на тяжелых портьерах, и не участвует в разговоре. – Но зачем? – снова спрашивает Тор. – Мы же там уже были. – Все несколько сложнее, чем нам всем хотелось бы, – менторским тоном начинает Огун. – Мои родичи нашли вторую руку Малекита, но чтобы пришить обе руки – нужны материалы. – И что мешает взять их у твоих родичей? – бурчит Тор. – Они же занимались изучением эльфов сколько там лет?.. – Несколько тысяч, – ровно соглашается Огун. – Они разрабатывали артефакты, которые позволили бы темным эльфам жить при свете. Но сейчас мы говорим о принципиально других вещах. Об операции, результат которой непредсказуем. – Я все равно не понимаю, – вздыхает Тор. – Все инструменты детей света сделаны из металла, – говорит Малекит вдруг, медленно подбирая слова. – Оружие и доспехи, даже посуда и предметы быта. Как будто в насмешку. Любая материя чужда нам, но только железо вызывает ужасающую боль, – он замолкает, потом поворачивает голову, чтобы посмотреть Тору в лицо. – Знаешь, почему армии Асгарда победили? В их мечах было много железа. И в доспехах. Настолько много, что мы слабели даже на расстоянии. Даже у ванов нет другого материала для медицинских игл. Если пришивать мне руки железными иглами – я умру. Это сказано спокойно и буднично, но Тор понимает с предельной ясностью: так и будет. – Поэтому мы пойдем все вместе, – заключает Локи. – Огун – ван, я колдун. А ты нам нужен, чтобы вывести Малекита из Асгарда за спиной Всеотца. – Я ничего не буду делать за спиной Всеотца, – бурчит Тор. Малекит улыбается с легкой насмешкой – одному богу грома: – Тебе и не придется. Теперь ты отвечаешь за меня – мы можем идти открыто. Хеймдалль смотрит на них с таким недоумением, что Тор с трудом удерживается от улыбки. – Ас, ётун, ван и темный эльф, – перечисляет Привратник, переводя взгляд с одного члена маленькой делегации на другого. – Неожиданно. – Ты пропустишь нас? – спрашивает Тор. – Пропущу, – соглашается Хеймдалль. – Но я не буду лгать, отвечая на вопросы Одина. – Если Всеотец будет задавать вопросы – скажи ему правду. Тор все-таки улыбается и первым шагает в воронку портала. С другой стороны воронки их встречает серо-черное небо, затянутое тучами солнце, безжизненные долины и горы, и черный песок, как будто застревающий в горле при каждом вдохе. Свартальфхейм. – Так странно снова вернуться сюда... – говорит Малекит растерянно. И почему-то именно здесь, в родном мире, он не выглядит несгибаемым и бессмертным, а кажется неожиданно хрупким и изломанным. – Я должен был вернуться сюда победителем, начать возрождать Свартальфхейм, – говорит он все так же неловко. – Или не вернуться вовсе. Тор смотрит на него, но не знает, что ответить на чужую искренность, такую отчаянную и больную, что сжимается все внутри. Малекит не дает времени придумать ответ, качает головой, говорит уже нормальным, ровным голосом: – Пойдемте. Недалеко отсюда была битва, несколько наших кораблей были уничтожены и остались в этих песках. В них все еще сохранилась часть наших технологий, которые можно использовать. Он указывает подбородком вперед, туда, где темнеют на горизонте горы, и идет первым, как будто это он привел сюда своих спутников, а не наоборот. Им ничего не остается, как последовать за ним. Черный песок кажется живым, он словно наползает, мешая идти, вынуждая увязать все глубже. Тору кажется, что в прошлый раз, когда он ходил по Свартальфхейму с Локи, этот мир был другим. Менее... живым? Или так действует на мир присутствие его правителя? В темном песке можно различить маски, части доспехов или оружия – бог грома не может, да и не пытается разобрать, чего именно. Но ощущение, что они идут по бесконечному, размером в целый мир, кургану кажется вдруг неожиданно острым и болезненным. Тор смотрит на горы впереди, являющиеся их целью, и не сразу понимает – это не горы. Это останки кораблей темных эльфов. Останки кораблей возвышаются на горизонте, как древние храмы. Они не разложились и не развалились в пыль за тысячелетия, будто до сих пор цепляются за свою... послежизнь. – Мы не использовали ничего их тех... инструментов, которыми сейчас пользуетесь вы, – говорит вдруг Малекит, не оборачиваясь, и Огун нагоняет его, чтобы пойти рядом. – Я имею в виду: у нас не было ни игл для пришивания оторванных конечностей, ни нитей – ничего подобного. – Ты мог бы сказать это раньше, – замечает Локи с насмешкой. Он шагает по песку рядом с Тором и вовсе не выглядит веселым. Малекит игнорирует бога обмана, продолжая говорить: – В кораблях должны были сохраниться обломки машин-регенераторов. По крайней мере – есть шанс. Если вам нужна игла, вы можете сделать ее из чистой энергии. Из самой темной материи. – И мы сможем ею пользоваться? – с сомнением уточняет Огун. Малекит пожимает обрубками плеч. – Не знаю. Знаю только, что это будет что-то принципиально новое. Новая технология. Интересно попробовать. В конце концов, мы ничего не теряем. – Только ты можешь умереть, – бурчит Тор. Эльф усмехается отчетливо. – Я могу умереть в любое мгновение. В какой-то момент осознание этого перестает иметь значение, – он молчит какое-то время, а потом вдруг рассказывает. – Когда-то я делал себе оружие, кинжал из темной материи. Для того чтобы ковать ее, нужна печь холоднее космоса, потому что темная материя не принимает тепла. Но Локи ётун: холод не должен причинить ему вреда. Тор собирается было ответить, но Локи перебивает его, спрашивает с любопытством: – Ты же ученый, да? Ты же знаешь все это: как летают ваши корабли, как работают машины-регенераторы, как создается ваше оружие? Ты занимался всем этим? Почему именно ты стал королем? – Я уже отвечал на этот вопрос, – говорит Малекит, и что-то меняется в его голосе, как будто дверь в его сердце захлопывается со щелчком. – У нас не осталось других королей. Дальше они идут в молчании. Когда они приближаются к кораблю, оказывается, что люк открыт – из него свешивается обтянутый костюмом-симбионтом скелет. Маска давно отстала, оголив сероватый череп. Тысячи лет костюм хранил своего хозяина, не позволяя рассыпаться прахом, но и ему приходилось питаться самому, и от трупа остался лишь остов. Малекит останавливается, рассматривает мертвеца, и стоящий рядом Огун повторяет его движение. – Слишком поздно хоронить мертвых, – говорит Тор негромко. Он чувствует себя ребенком, подсматривающим в замочную скважину и только поэтому ощущающим себя частью происходящих в запертых покоях событий. Он не был участником старой войны между его расой и расой темных эльфов, но ощущение страшной потери и острой неправильности все равно бьется в груди. Как будто это его рука запорошила черным песком поверхность чужого мира, как будто это он уничтожил странные, чужеродной конструкции, корабли и убил истлевшего до скелета темного эльфа. – Поднимайтесь, – говорит Малекит ровно. – Изнутри можно выдвинуть лестницу. Когда Тор вытаскивает покойника из открытого люка, ему кажется, что тонкий эльфийский череп ухмыляется. От корабля осталось немного. Запорошенные слоем песка остовы заставляют забыть о чем-либо рукотворном. Корабль напоминает грот, словно моллюск, окаменевший за тысячи лет, становится камнем. Тор различает едва ощутимый запах моря – и удивляется, что внутри мертвого корабля пахнет не смертью и кровью, а морем. Может быть, эти корабли вырастают где-то под водой, как живые существа, чтобы потом служить темным эльфам транспортом и оружием? Тор не знает, есть ли в Свартальфхейме море и верна ли его догадка, и не время спрашивать об этом сейчас. Он оглядывается как раз тогда, когда Малекит кивает Локи на оставленный на приборной стойке, запорошенной все тем же вездесущим песком, темный предмет, напоминающий пистолет, оружие, так популярное в Мидгарде. – Это подойдет, – говорит Малекит, когда Локи берет предмет в руки, и предупреждает. – Не нажимай курок. – Не сработает? – тут же интересуется Локи. – Может и сработать. И убить тебя, – беззлобно откликается Малекит. – Что это? – спрашивает, наконец, Тор. – Излучатель, – пожимает плечами эльф и усмехается без радости. – Здесь нет живых, никто не заметит пропажи. Тор кивает. – Давайте осмотрим корабль, – подает голос Огун. Он идет первым. Корабль эльфов небольшой и мобильный – точнее, был таковым, когда был целым. Сейчас же он напоминает скорее скелет какого-то чудовища из страшных книг. Из углов таращатся обтянутые костюмами скелеты в масках, и до сих пор сохранились черты каких-то объектов и машин. Малекит называет их: «регенерационная камера», «питательная камера», «жилые отсеки» – но это почти ничего не значит для Тора. – Эти корабли не были только боевыми машинами, – рассказывает темный эльф. – «Странники Вселенной» – так мы называли себя, когда... думали, что мы во вселенной одни. Мы путешествовали тысячелетиями, пытаясь постигнуть бесконечность. А потом создали свет. А потом... – он жмурится и молчит несколько долгих секунд, а после продолжает все так же ровно. – Миров не девять. Миров – бесконечное множество. Мы видели многие и изучали их, но нам никогда не приходило в голову объединить их в свое царство. Бёр считал, будто я хочу править Вселенной, но я всего лишь не хотел, чтобы бесконечность свелась всего к девяти. Он улыбается натянуто, как иногда улыбаются люди перед тем, как разрыдаться. Тор протягивает руку, чтобы положить ладонь Малекиту на плечо, но эльф отступает в сторону. – Не нужно, – говорит он. – У меня нет более причин злиться на тебя, но облегчить мою боль ты тоже не сможешь. Он разворачивается и идет вперед, туда, откуда слышны голоса Локи и Огуна. – Это – сердце корабля, – говорит Малекит, подходя к богу обмана. – Вулканическое семя – ближайший «сородич» Эфира. Почти затухшее семя тлеет под прозрачным, оттенка запыленной паутины, стеклистым материалом. Оно вмонтировано в столб-колонну, вдвое выше роста аса или эльфа, ровно посередине. Вокруг стеклянного столба лежат, вытянув тощие руки, целых пять скелетов. Эльфы как будто пытались дотянуться до вулканического семени, чтобы не то защитить его, не то уничтожить. – Подобные семена эльфы использовали, чтобы стать Проклятыми – существами одновременно бесконечно могущественными и бесконечно... обреченными, – рассказывает Малекит. – Но в корабле это семя может существовать даже после гибели всего остального. – Оно приводило в движение ваши корабли? – внезапно охрипшим голосом спрашивает Локи. – Да, – кивает эльф. – Оно было... сердцем корабля. Но для слабого существа, вроде тебя или меня, оно будет означать кратковременное могущество и довольно быструю гибель, – он молчит несколько мгновений, а потом добавляет вдруг. – Таким образом я принес в жертву последнего, кого любил. – Последний, кого ты любил – то самое чудовище, что ты отправил в Асгард? – уточняет Локи с улыбкой, за которую Тору хочется ударить брата по лицу. – «Чудовище» – это Проклятый, – откликается Малекит подчеркнуто ровно и смотрит в лицо богу обмана, не отводя взгляд. – Некоторые из нас приносили себя в жертву, чтобы обрести почти всемогущество. Ненадолго. Вулканические семена убивают все, что дышит... Алгрим был последним, кто сделал это. По крайней мере, он погиб без страданий. Быть Проклятым в его последние часы – все равно, что гореть заживо. Тору хочется сказать что-нибудь, оборвать разговор, но Огун опережает его: – У нас не так много времени, – замечает ван. – Что нужно делать? Малекит вздрагивает, как будто просыпается, кивает на возвышающуюся в центре помещения колбу. – Разбей и забери семя. Имей в виду: оно жаркое. Достаточно жаркое, чтобы воспламенить холод. Огун кивает, и Локи прикасается к стеклянному столбу кончиками пальцев, потом прижимает ладонь, спуская ётунский холод с поводка. Стеклистый материал покрывается инеем, промерзая насквозь. Огун бьет по нему наручем, коротко и быстро, и хрупкий от холода материал разлетается на куски. Тлеющее семя ван забирает обмотанной платком ладонью, но все равно заметно морщится от жара. – Что дальше? – спрашивает у Малекита Тор. Темный эльф пожимает плечами: – Искать другие корабли. Этот слишком слаб, чтобы из него можно было получить хоть каплю темной материи. Он бросает на разбитую колбу короткий взгляд и молча разворачивается к выходу. Корабли темных эльфов увязают в песке, как огромные животные, мертвые, бездвижные. Локи касается их походя, ведет кончиками пальцев по шершавым, со странными выступами и впадинами, бокам, стирает ладонями слой песка с окон, чтобы заглянуть внутрь. – Что ты рассчитываешь найти? – интересуется у брата Тор. Локи беспечно пожимает плечами. – Что-нибудь, имеющее значение, – отвечает он, и это лишь вежливо сформулированное «не твое дело». – То, что мы ищем, не разглядеть через иллюминатор, – говорит Малекит, не оборачиваясь. – Я говорил уже: наши корабли – почти что живые существа. Но вы все слишком... чужды, чтобы почувствовать эту жизнь. Он останавливается у одного из остовов, прижимается лбом к искореженному боку и стоит, как будто прислушиваясь к чему-то, что слышно ему одному. Тор думает с отчаянием, что этот мир вытягивает силы, с каждым вдохом лишает воли и силы, желания жить и двигаться дальше. Как будто с каждым шагом они все сильнее теряются в черном песке. Им нужен отдых, но мечтать о нем еще слишком рано. – Идемте внутрь, – говорит Малекит, отступает на шаг и указывает подбородком на неровный зев двери. – Это другой корабль, – замечает внимательный Локи. – Не такой, как первый. – Да, – соглашается Малекит. – Это корабль-исследователь, для полетов к другим мирам. Он мог полностью обеспечивать себя и своих пассажиров, выращивать внутри себя пищу, очищать воду, создавать пригодную для дыхания среду. Потом, когда началась война, мы переделывали такие корабли в исследовательские базы, обвешивали оружием, спускали на них десант... Все это оказалось бессмысленно. Тор открывает было рот, но все, что он может сказать Малекиту, кажется нелепым. – Война все меняет, – говорит вдруг Огун. – Навсегда, – соглашается Малекит. Внутри пахнет апельсинами, так сильно, что Тор невольно озирается в поисках круглых оранжевых плодов. Их нет, только длинные узкие стержни, торчащие из стен, пронизывают внутреннее помещение корабля, и на них насажен, как на вертел, обтянутый костюмом искалеченный скелет. Малекит кривит губы. – Кто-то из ваших колдунов ударил корабль магией. Я даже не думал ранее, что у колдовства может быть такой эффект. Он пригибается, чтобы не задеть головой стержни, и идет вперед, туда, откуда слышится приглушенный звук. Остальные следуют за ним. Эта комната крошечная, гораздо меньше той, со скелетом, и в ней только мертвый экран с сетью трещин, сломанное кресло с осевшим в нем очередным мертвецом и большой стол с рядом многочисленных кнопок. Часть из них светится тусклым синим и белым светом. «Приборная панель», – вспоминает Тор. – Консоль, – говорит Малекит вслух. Комнатка полна звуков, женский голос с незнакомыми, резкими интонациями говорит что-то медленно и четко. Тор вслушивается, не понимая слов, а потом догадывается: женщина говорит на языке Свартальфхейма. – Это запись, – говорит Малекит глухо. – Сейчас она мертва. Они все мертвы. Тору хочется сказать: «перестань, хватит об этом, прекрати»; но Малекит старше его на вечность, и он может выдержать гораздо больше, чем Тор может себе представить. – Как ее выключить? – спрашивает Тор вместо запретов. – Нажми синюю кнопку справа, – отвечает Малекит. Тор нажимает, и комнатка погружается в тишину. Локи ходит кругами, дышит глубоко, раздувая ноздри. Он дрожит, и с каждым кругом эта дрожь заметнее. – Здесь столько силы, что ее можно пить из ладоней, – говорит он. Огун недоверчиво хмыкает, но Тор видит, что это правда: он понимает Локи, как сын колдовского рода понимает колдуна. – Она не враждебна, – говорит Малекит. – Просто могущественна... как любая сила. Нужно найти резервуар-ускоритель, поместить туда вулканическое семя, чтобы высвободилась энергия. А потом направить ее, чтобы разрушила излучатель. Тогда из него можно будет сделать... иголку. Или какое-то ее подобие. – Понадобятся еще нити, – напоминает Огун. – Тебе же нельзя зашивать раны теми нитями, которыми пользуются в Асгарде или Ванахейме. – Зашивать раны можно, но пришивать руки все же не стоит, – пожимает плечами Малекит. – Для нитей можно использовать часть костюма: мертвецу он больше не нужен. Тор, вслед за Малекитом, поворачивает голову, смотрит на вжавшийся в кресло скелет. Судя по стройной фигуре, это женщина. Тор думает, что Малекит вполне мог ее знать. – Где находится этот резервуар-ускоритель, о котором ты говорил? – уточняет Локи, пытливо оглядываясь. – Ты же знаешь конструкцию корабля? – Знаю, – соглашается Малекит. – Я его проектировал. Не сам корабль, апгрейд... усовершенствование, – поправляется он. – Идемте. – Резервуар-ускоритель – это генератор, – говорит вдруг Огун. Он идет рядом с Малекитом и не прикасается ни к эльфу, ни к предметам вокруг, но оглядывает все внимательно и цепко. – Точно такой же мы видели на предыдущем корабле. Колба, в которой покоилось вулканическое семя. – Да, – кивает Малекит и добавляет сухо, без насмешки или издевки. – Я удивлен, что угадал ты, а не Локи. – Я не угадывал, – возражает Огун. – Просто вспомнил. Я читал об этом недавно, в тысячелетних книгах, которые привезла из Ванахейма моя супруга. Малекит косится на него с интересом. Он не спрашивает, но Огуну и не нужно задавать вопросы, достаточно взгляда. – Эти книги времен Бёра. Времен договора, который не случился. – Что ты чувствуешь? – неожиданно спрашивает Малекит. – Что ты чувствуешь, когда открываешь эти книги? – Сожаление, – отвечает Огун, и больше не произносит ни слова. Генератор, резервуар-ускоритель, стоит нетронутый, похожий на сердце из темного матового стеклистого материала. На этом корабле семени в резервуаре нет, и генератор кажется просто колонной, полой изнутри. – К концу войны вулканических семян осталось слишком мало, – говорит Малекит. – Эльфы не могли позволить себе тратить драгоценную энергию на каждый корабль. Семя подзаряжало корабли, а хранилось в самом ценном – и самом энергоемком. Он запрокидывает голову, разглядывая длинную трещину, идущую по стеклистому материалу вверх от центра колонны, потом кивает своим мыслям и поворачивается к Огуну. – Прикоснись семенем к стеклу, – приказывает Малекит, и в голосе его на мгновение звенят начальственные, уверенные интонации. – Оно проницаемо, когда оно почувствует энергию, то раскроется, чтобы принять семя. Осторожно. Любое неверное движение превратит нас в сгустки раскаленной лавы. Локи хмыкает, подается ближе – Тору приходится придержать его за плечо, чтобы не мешался, не лез под руки. Протянув руку, Огун осторожно касается вулканическим семенем стеклистого материала, и несколько мгновений ничего не происходит, а потом семя вдруг вспыхивает в руках, обдавая жаром, и Огун вздрагивает, но не отдергивает руку. Еще через несколько ударов сердца материал колбы расступается, образуя ложе, и ван укладывает туда вулканическое семя. Оно ворочается внутри генератора, раскаляясь все сильнее, но свет этот не яркий, как солнце, а дымчато-белый и не слепит глаза. – Что теперь? – хрипло интересуется Локи. Отзвук его голоса еще висит в воздухе, когда все в помещении пронизывает нестерпимым жаром и глухой звук откуда-то из нутра корабля разрастается все громче, передавая вибрацию полу и стенам. В первое мгновение Тору кажется: Малекит заманил их сюда, чтобы убить, сейчас корабль разлетится на куски, лава вырвется из резервуара-ускорителя, обдаст их волной жидкого огня, и трон Асгарда останется без наследника, потому что королю мертвого Свартальфхейма нечего терять. Но дрожь корабля утихает, и только на коже еще ощущается жар, да все помещение расчерчивают алые нити, тонкие, как паутина. Это немного похоже на магию Локи, только когда колдует младший принц, вокруг становится холодно и идет снег. – Помести оружие рядом, – говорит Малекит Локи. Его интонации ровны, как будто он руководит опасным экспериментом среди сородичей. Он не называет никого из них по имени. – После этого придется заставить зерно открыться и немедленно направить его энергию, чтобы разрушить излучатель до первичной материи. А потом превратить первичную материю в нечто иное – медицинские иглы, в данном случае. Ты должен хорошо представить себе это. Потому что тебе придется управлять самим хаосом. – Не надо пугать меня, – хмыкает Локи, но Малекит не отзывается на насмешку. Тор смотрит, как Локи кладет излучатель на небольшой выдвижной столик около генератора, как встряхивает руками и прикрывает глаза. Когда он начинает колдовать, кусающий кожу жар сменяется жгучим холодом, и в ушах звенит от столкновения стихий. – Мягче, – говорит Малекит. – Это не бой – это союз. Заставь силу сотрудничать с тобой, а не сражаться. Локи кривит в усмешке узкие губы, а потом первородный хаос накрывает их с головой. Зрение рассыпается на осколки, как будто смотришь на не до конца сложенную мозаику, идет трещинами зеленоватый стеклистый материал, дрожит словно сердце вулканическое семя, то сбиваясь с ритма, то снова возвращая его. Излучатель разрушается, как будто от времени, только гораздо быстрее, слой за слоем. Первичная материя его черна и похожа на тот песок, которым заполнено все в Свартальфхейме, она вязка и расползается по пространству и вне его. Локи двигает руками, как будто лепит что-то из воздуха, и воздух дрожит от его движений на многие мили вокруг. И тянется, подчиняясь его воле, податливая первичная материя, мнется, изменяя форму. На выдвижной столик падают, тонко звякая, иглы: длинные, изогнутые и острые, с изящным, очень узким ушком. Одна, две, три... Тор насчитывает двенадцать. Локи дышит тяжело, морщится, волосы, влажные от пота, прилипают к вискам. – Не трогай его, – предупреждает Тора Малекит. – Он сильнее, чем ты думаешь. Всякая сила проверяет на прочность того, кто пытается ею владеть. Он справится. Тор кивает согласно: он верит Малекиту и верит в брата. – Как сделать нить? – спрашивает бог обмана хрипло. – Тяни, – отвечает Малекит ровно. – Материя универсальна. Она все. Она ничто. Ей все равно, чем быть. Она все и везде. Все живое. Все суть одно. Даже смерть – продолжение жизни. – Но тело в костюме – в другой комнате, – огрызается Локи. – И что с того? – удивляется Малекит. – Тебе не обязательно видеть его, достаточно представлять. Тяни, и ты получишь столько нити, сколько нужно. – Я посмотрю, – предупреждает Огун и неслышно шагает назад, в ту комнату, где осталось тело мертвой эльфийки. Тору тоже хочется посмотреть, но он видит отчетливо, как нетвердо стоит Локи, и знает, что если он пошатнется, его нужно будет подхватить. Пространство вокруг дрожит, раскинувшаяся вокруг паутина силы вибрирует чуть слышно, касается кожи обжигающими вспышками, звенит долгим звуком отпущенной струны. Долго – время как будто замирает застрявшей в патоке мухой. – Что дальше? – спрашивает Локи. Губы его дрожат, под глазами залегли черные тени, и пальцы дрожат тоже, с трудом удерживая огромную, чужеродную силу. – Отпусти ее, – говорит Малекит. – Энергия никуда не исчезнет. В резервуаре, запертая, она будет ждать своего часа. Но это будет неопасно. Щелчком лопается натянутая струна, жар пропадает, словно его смыло волной, и быстро затягивается трещина на стеклистом материале, надежно запирая вулканическое семя и его огромную силу внутри генератора. Локи охает и тяжело падает на колени, как будто что-то невидимое, поддерживавшее его, разжало вдруг руки. Малекит бросает на Тора короткий взгляд, вынуждая оставаться на месте, обходит бога обмана, наклоняется и приказывает ровно: – Подними голову, посмотри мне в глаза. Локи подчиняется, и Малекит пристально вглядывается в его лицо. – Эта магия – не яд, и ты не отравлен ею, – говорит он, наконец. – Но она слишком всеобъемлюща для детей света и требует немало сил. Ты восстановишься. – Ты такой милый со своими наставлениями, – бурчит Локи недовольно. Малекит игнорирует его, распрямляется и кивает Тору: – Помоги ему. «Кто ты такой, чтобы мне приказывать?» – хочет возмутиться Тор, но Локи заходится лающим кашлем, и становится не до того. Тор в два шага оказывается рядом с братом, обнимает его, поднимает на ноги. Локи утыкается лбом в его плечо, наваливается всем весом – он тяжелый, как будто вся усталость мира невидимой громадой давит ему на плечи. – Не вздумай упасть, – предупреждает Тор. – Я хочу домой, – бормочет Локи невнятно. Тор растерянно гладит его по спине. Через несколько минут возвращается Огун с несколькими мотками нитей, черных с алой искрой. Они свернуты странно – будто закрывшие бутоны цветы. – Этого более, чем достаточно, – кивает ему Малекит. Потом переводит взгляд на вулканическое семя, и Тору кажется – оно едва заметно дрожит под этим взглядом, прощаясь. – Пора возвращаться в Асгард, – говорит Малекит. Тор знает: он не может заниматься всем сразу. Когда они возвращаются в Асгард, Локи почти висит на нем, цепляется судорожно, и невозможно бросить его сейчас. – Я провожу, – Огун кивает на Малекита, – и скажу своим родичам, что пришло время готовиться к операции. Тор кивает ему благодарно. – Всем бы таких друзей, – бормочет Локи. – Замолчи, – беззлобно огрызается Тор. В покоях Локи закат ярок, кровью растекаются по стенам отблески заходящего солнца, золотят корешки многочисленных книг, разложенных на постели и вокруг нее. Тор сбрасывает покрывало вместе с книгами, опускает брата на постель. – Этим фолиантам тысячи лет, – вяло возмущается Локи. – Ты даже представить не можешь, как ты мне надоел! – восклицает Тор в сердцах. Локи смеется, откидывается на подушки. – Я слишком много колдую и слишком много таскаюсь по Свартальфхейму, – говорит бог обмана и интересуется светски. – Тебе тамошний черный песок не царапает горло изнутри? Он сдергивает пряжку плаща, расстегивает высокий воротник одежд и трет шею, как будто это поможет. Тор отыскивает на столике чистый кубок, плещет вина из высокого кувшина. Локи умеет варить из вина горячие напитки, добавлять туда травы и фрукты, но Тору незнакомо это искусство. Жаль – сейчас горячее вино пригодилось бы брату. – И так сойдет, – отмахивается Локи, будто прочитав его мысли. – Что ты думаешь? – спрашивает Тор. Он присаживается на край широкой постели, смотрит, как Локи пьет, пачкая губы алым. – Ничего я не думаю, – огрызается Локи. – Если ты не заметил, я держал в руках первозданный хаос. Это как... как держать чистый огонь в то мгновение, когда свеча догорает: и твоя ладонь полна раскаленного воска, и крошечный язычок пламени еще теплится в нем. И ты должен сделать что-то, чтобы не дать огню угаснуть… – Можно как-нибудь попроще? – просит Тор. Локи картинно закатывает глаза. – Сила, которую я использовал, малость по сравнению с мощью Эфира. Ты сказал мне однажды, что если бы я получил Эфир, его сила убила бы меня. Ты был прав, а я ошибался, полагая себя всемогущим. Тор кивает согласно, наблюдает за тем, как Локи перебирает пальцами по опустевшему кубку. Металл плавится под его руками, и узор из животных и птиц становится другим. Теперь на кубке изображены чужеродные корабли, наполовину утопающие в песок. Тор накрывает ладонью руку брата, и Локи вздрагивает, будто очнувшись. – Одину не нужен Эфир и не нужна сила, которой располагает Малекит, – говорит Локи серьезно. – Это равносильно желанию получить твой Мьельнир: можно украсть его чудодейственным способом, но использовать молот все равно сможешь только ты. Это относится к любой силе. – Я понял, что ты хочешь сказать, – кивает Тор, отбирая у брата измененный кубок. Локи улыбается бледно. – Когда ты станешь королем, что будет со мной? – спрашивает он вдруг. Тор молчит. У него нет ответа. На коротком поводке Одина Локи осторожен и сдержан, но брата младший принц не боится вовсе. Тор знает наверняка: счет Локи перед отцом переполнен. Один не забыл о тех днях, когда Локи, прикрываясь его личиной, сидел на троне Асгарда, не забыл нападения на Мидгард, не забыл ни одной шалости бога обмана. Когда Локи оступится снова, двери темницы закроются за ним – и ничто не заставит Одина отворить их вновь. – Непросто найти в сердце место для тебя, после всего, что ты сделал, – говорит Тор осторожно. – Я не нуждаюсь в жалости, – кривится Локи. – Просто ответь. – Я не знаю, – отвечает Тор. И это самое честное, что он может сказать брату. Фандрала хоронят ночью. Тору хочется, чтобы на берегу были только они вчетвером: он сам, Сиф, Вольштагг и Огун. Но у Фандрала было много друзей, и все они здесь, и неправильно прогонять их. Фандрал лежит на ладье, и лицо его спокойно, а руки, сложенные на груди, касаются рукояти меча. Небыстрое течение подхватывает ладью, несет вперед, и в темноте виден только шарик света на уровне головы мертвого, там, где на дне лодки установлен фонарь. Рядом с Тором стоит Сиф, как когда-то стояла Джейн. Сиф натягивает тетиву, спускает стрелу с живым огнем на острие. Она попала бы даже с закрытыми глазами. Ладья вспыхивает, и Тор смотрит на огонь, не моргая. – Слишком много потерь для меня одного, – говорит он горько. – Слишком много потерь для нас всех, – поправляет его Сиф. Она берет его за руку. Позже они остаются на берегу вдвоем, и Тор обнимает Сиф, укрывает своим плащом. Обнимать ее – совсем не то же, что обнимать Джейн. Сиф как будто сделана из металла, мышцы ее крепки, она стоит твердо, и ночному холоду не заставить ее дрожать. Тор не знает, какую женщину он искал всю свою жизнь, но здесь и сейчас, рядом с Сиф, он чувствует себя на своем месте. – Что-то начинается, – говорит Сиф. Тор не знает, что именно, знает только: что бы ни случилось, она будет рядом. Малекита оперируют через несколько дней, и эти дни Тор проводит за тренировками. Компанию ему составляют Сиф и Вольштагг – Огун больше времени проводит с родичами и Локи. Тор дерется на пределе возможностей, бьет, не сдерживаясь, не уклоняется, и к концу тренировки тело его покрыто синяками и ссадинами, как после настоящей битвы. Он пытается заглушить боль, вгрызающуюся в его сердце изнутри, болью физической – и не может. На тренировках не хватает Фандрала, его шуточек, его дурацких приемов, которые всегда срабатывали, его неожиданных ударов. Тор ловит себя на том, что ждет его смеха, вздрагивает, когда ему чудится звук шагов. Фандрала нет больше среди живых, он не придет на тренировочную площадку, не обнимет Тора, шутливо ткнув кулаком под ребра, не смахнет в порыве рассказа кубки и кувшины со стола: от всех этих «не» Тору хочется выть. Он понимает теперь Малекита, как никогда раньше: боль не уходит, не становится меньше, и рана в груди не затягивается, а бездействие делает только больнее. Никакая сила на свете не способна вернуть ему лучшего друга. Никакая сила на свете не способна все исправить. Даже Эфир. Когда на тренировочной площадке появляется Локи, Тор чувствует облегчение. Сиф останавливает лезвие меча, на волос не касаясь шеи бога грома. – Ты проиграл, – говорит она ровно. Тор смотрит в ее глаза и знает – ей больно тоже. Локи с ловкостью протискивается между ними, склоняет голову к плечу, глядя на Тора, ухмыляется довольно. На его щеке – россыпь мелких царапин, смазанных чем-то. – Это клей, – поясняет Локи. – Врачебный. В том, что касается врачевания, ваны опытнее наших лекарей многократно. – Я надеюсь, никто не пытался тебя ударить, – вздыхает Тор. – Нет, – беспечно отмахивается Локи. – Я разбил колбу. Осколками поцарапало. У Тора нет сил разбираться в хитросплетениях его лжи. – Ваны пустят нас посмотреть на операцию, – продолжает Локи. – Только нас двоих. Уж прости, Сиф. – Мне не интересны твои кривлянья, Локи, – отвечает воительница. Тор знает точно: она не ударит его брата. Локи знает это тоже. Ваны подготовились оперировать Малекита не в его покоях, а в небольшой лекарской без окон в западном крыле. Они переоборудовали в ней все, унесли врачебные столы, разобрали многочисленные полки, занавесили стены своими магическими покрывалами. Большой стол в помещении всего один, гладкий, сделанный из твердого, как металл, дерева. Два других стола, поменьше, имеют сложную конструкцию с несколькими столешницами, раскладывающимися одна над другой. Один из этих столов заполнен иглами и нитями из первородной тьмы, которые кажутся не черными, но будто вырезанными из остального пространства, бинтами, множеством странных инструментов, назначение которых Тору неизвестно. На другом стоит чаша с синей водой, выстроились рядами баночки и колбочки с мазями, порошками, настоями и зельями. В каждом из четырех углов лекарской, в глубоких креслах, сидят женщины-ваны. Длинные отрезы ткани, которые они вышивают, стелятся по полу. Тор приглядывается и видит, что ваны вышивают четыре времени года: весну, лето, осень и зиму. Вся их магия завязана на силе природы, на рождении, жизни, сборе урожая и смерти, за которой следует новая жизнь. Ваны не любят битву, как асы или ётуны, их магия чужда Тору, но он все равно благодарен, что его допустили сюда. Во всей лекарской нет ни унции железа. Тору и Локи приходится снять доспехи, и бог грома чувствует себя неуютно в одной рубахе под взглядами тех, кто когда-то будет и его подданными. – Правителя определяют не одежды, – хмыкает Локи. Тор огрызнулся бы, если бы не видел, как нервно бог обмана теребит шелковые шнурки воротника. Хмурые ваны в серых льняных одеждах заставляют их отойти к одной из стен. Малекита приводит Огун. Тор не знает, что чувствовал бы он сам, доведись ему оказаться раненому среди врагов, доведись ему доверить им оперировать себя. Малекит осматривается с толикой любопытства, кивает и молчит. Ваны помогают ему забраться на высокий операционный стол. Огун подносит к губам Малекита чашу с густой, сладко пахнущей жидкостью. – Это притупит твою боль, – отвечает он на немой вопрос. – У нас нет средств, чтобы унять ее полностью, но будет лучше, если ты хотя бы частично будешь оставаться в сознании. Малекит согласно опускает веки, неторопливо пьет, не смущаясь своей беспомощности. Огун вытирает ему губы льняным платком, помогает лечь на спину, отодвигает длинные волосы эльфа, чтобы не мешали работать. – Ты выдержишь? – все-таки спрашивает Тор. Малекит бросает на него короткий взгляд. В нем нет насмешки, которую ожидает увидеть бог грома, только покорность. – Выдержу, – говорит Малекит. – Выдерживал и худшее, – он обводит взглядом ванов и добавляет, не обращаясь ни к кому конкретно. – Мы выносливее. Кровь течет медленнее вашей: я не умру от кровопотери. Боль... способен вытерпеть многое. За этим Тор слышит явственно то, что эльф не говорит: «я не умру на этом столе, но нет никакой гарантии, что не умру после». Супруга Огуна обходит по кругу всех собравшихся в лекарской и каждому смазывает веки голубоватой мазью из маленькой баночки. – Это лекарство, чтобы видеть в темноте, – говорит она Тору и Локи. – Действие его краткосрочно, но чем меньше здесь света, тем благополучнее будет исход операции. Она замыкает круг своим супругом, и они смазывают друг другу веки. После Локи движением руки гасит свечи в комнате, и все погружается во мрак. Какое-то время Тор не видит ничего, только темные пятна на темном, потом начинает различать силуэты, которые становятся с каждым мгновением все четче. – Убери костюм с рук, – говорит кто-то из ванов Малекиту. Тор видит, как стекает с обрубков непроглядная чернота костюма, пугающе белеет кость, окружающая ее плоть заветрилась, но не зажила и не зарубцевалась. – Младший принц предупредил нас, что планирует вернуть тебе руки, и мы нанесли на рану специальный состав, чтобы она не заживала, – говорит супруга Огуна. – Сейчас его нужно будет убрать. – Можете не объяснять мне, – отзывается Малекит подчеркнуто ровно. – У меня не такой большой выбор: я могу или довериться вам, или бояться. Я выбираю первое. Тор видит, как супруга Огуна кивает и принимается за работу. И в это же мгновение женщины в углах лекарской начинают свою песню, не отрываясь от вышивки, и каждый стежок их становится нотой. Эта песня не похожа на ту, что они пели в западных покоях, она тягучая, медленная и вязкая… и как будто останавливает время. Тор не слишком хорошо знает этот диалект, но все равно понимает, что эта песня – о терпении. О том, что боль не бесконечна, лишения не бесконечны, о том, что за ночью наступает день, а за днем – ночь, о том, что раны заживают, а боль проходит, о том, что время лечит. Ваны заканчивают обрабатывать обрубки рук, вдевают черные, чернее самой черноты, нити в ушки таких же черных иголок, делают первые стежки. Они пришивают обе руки одновременно, двигаясь быстро и уверенно, и все равно невыносимо долго. В первое мгновение кажется: так нельзя, слишком сильная боль, ему не выдержать. Потом Тор понимает: растянутая во времени, пытка сведет эльфа с ума, лекарство же сдержит болевой шок. Малекит скрипит зубами, дергается, и мужчины-ваны вплетают свою песню в песню женщин. Они двигаются, обходя стол по кругу, и в лекарской начинает пахнуть землей после дождя, остро и сильно, травой, идущей в рост, снегом и талой водой. Широкие ремни, сплетенные из трав, перехватывают тело эльфа, опутывают ноги, перехлестывают грудь и плечи, прижимают к столешнице, не давая двигаться. – Больно, – выдыхает Малекит едва слышно. Он дышит тяжело и часто, и у него закатываются глаза. Ваны не отвечают, но песня женщин становится сильнее, звучнее, как будто обретает плоть. Женщины-швеи скрепляют кости узкими скобами, отрезанными от рукавов костюма, закрепляют их с хрустом. Малекит не выдерживает, рвется в путах, бьется затылком о стол, и по лицу его течет кровь из прокушенных губ вперемешку со слюной. Еще один травяной ремень обвивает его лоб, прижимает его голову к столешнице, не давая калечить себя. Когда ваны начинают сшивать нервы, Малекит кричит. Этот крик страшнее всего, что Тор слышал когда-либо ранее, так кричит живое существо, которое пытают и которое никак не может защитить себя, укрыться, уменьшить боль. Он теряет сознание и снова приходит в себя с криком. И так снова, и снова, и снова, и снова. Потом, спустя вечность, все заканчивается, только отзвук крика все еще звенит в ушах. Лекари зашивают кожу крупными стежками, Малекит плачет беззвучно, дрожит крупной дрожью. – Все закончилось, – говорит супруга Огуна и гладит эльфа по лбу, убирая удерживающий ремень. – Мастерство твое велико, – отвечает ей Малекит едва слышно, и в этой церемониальной фразе – уважение и благодарность. Песня не обрывается, но звучит тише, ласковей, как треск деревяшек в камине, бережное тепло живого огня. Огун и его супруга касаются запястий Малекита, прощупывают пульс чуткими пальцами, смотрят друг на друга, качая головами. Тор понимает вдруг: недостаточно пришить руки, нужно еще заставить их функционировать, вынудить кровь течь по венам, вдохнуть жизнь в бесполезные сейчас куски мяса. – У нашего народа нет песни, заклинающей кровь, – говорит супруга Огуна и смотрит на Локи. – Но твоему народу доступна такая магия. Тебе знакома она? Тор косится на брата, видит, как тот кривит губы. Локи не говорит ничего, только шагает ближе, и ваны расступаются, давая ему дорогу. Несколько секунд бог обмана смотрит на распростертого на столе эльфа, а потом легко запрыгивает на стол, опирается коленями на столешницу на уровне бедер Малекита и смыкает ладони на жутких, вымазанных кровью швах. В его магии почти нет слов, как в колдовстве ванов, и нет резких движений, свойственных магам асов. Локи читает тихим шепотом четыре строчки заклинания, не заклинания даже, наговора на родном своем языке, и с каждым повтором все холоднее становится в комнате. Язык ётунов похож на пересыпание из ладони в ладонь хрупких льдинок, на звяканье разбивающихся сосулек, на хруст расходящихся по льду трещин. Локи шепчет слова снова и снова, и на бледной коже его мерцает льдистая синь. А потом к Локи из Ётунхейма приходит Ётунхейм. По полу лекарской веет морозной поземкой, покрывается корочкой синяя вода в чаше. А потом с неба, которым стал потолок, начинает сыпаться снег, холодный и редкий. Белые снежинки не тают на губах Локи, и в его внешности нет больше ничего от асов – и синева его ётунской кожи пугает и слепит. Потом все заканчивается вдруг, потому что у Малекита дергаются руки и начинают кровить швы, он сжимает кулаки и вскрикивает от боли. Ваны снимают Локи со стола, отводят в сторону, ётунская личина спадает с него, как маска, но Тор знает, что на самом деле брат его прячет под личиной аса настоящее свое лицо. – Перекресток миров, – говорит Огун, останавливаясь перед Тором, и поясняет: – Асы, ваны, ётуны и темный эльф. Если и можно объединить все девять миров, то начало этого объединения положено здесь. Тор кивает согласно. Локи открывает было рот, Тор уверен, что не услышит от брата ничего хорошего, но супруга Огуна не дает ему сказать. – Мы закончили операцию, – говорит она. – Но это не значит, что он выживет. Он останется здесь на несколько дней – опасно перевозить его сейчас. Поставьте на входе своих воинов, не нужно, чтобы сюда входил кто-то, кроме наших лекарей. Она не добавляет «к вам это относится тоже», но это очевидно и так. Тор кивает, берет Локи за плечо и ведет прочь из лекарской. – Что вы будете делать с ним? – спрашивает Локи, сопротивляясь – любопытство мешает ему сдаться без боя. – Секрет, – улыбается Огун, и супруга повторяет его улыбку. После полной темноты свет дворцовых коридоров слепит глаза. Ваны не допускают Локи к своим тайнам, и вынужденное безделье утомляет его. Бог обмана скоро становится невыносим. Теряет вечную свою осторожность, колдует за обеденным столом, задирает воинов и Тора. Мириться с ним тяжело. Колдовство его безопасно, но не добро: падают с верхних этажей дворца иллюзорные обломки, выползают из кубков гостей диковинные твари, да заливаются смехом блюда на столе. – Пошел вон, – прогоняет Один Локи из обеденной залы, но в голосе его нет ни злости, ни раздражения. Он хорошо знает младшего своего сына. Локи тренируется подолгу, но язык его острее оружия в его руках. Когда Тор приходит на тренировочную площадку, Локи ходит по кругу с длинным шестом, напротив него движется Сиф. И нет ничего хорошего в улыбке воительницы. Тор не отвлекает их, но прислоняется плечом к одному из опорных столбов, смотрит с любопытством: ранее Локи не тренировался с Сиф никогда. Тренировка их больше похожа на бой: Локи бьет без жалости, Сиф не уступает ему. Они ходят по кругу, выслеживая друг друга, а когда сталкиваются, ни один не сдерживает силу ударов. Сиф оказывается проворнее, от ее удара что-то хрустит у Локи в плече. Бог обмана отступает назад, выпускает шест из рук и садится на землю, как будто ноги не держат его. Плечо у Локи выбито, перекошено. Тор делает было шаг к брату, но Сиф останавливает его движением головы. – Твоя победа, – насмехается Локи, глядя на Сиф. – В следующий раз – фингал поставлю, – обещает воительница. – Я буду ждать следующего раза, – отвечает Локи, и в голосе его звучит азарт. Он смеется беззлобно, подтягивает колени к груди, упирается плечом, вправляет с хрустом. Это наверняка больно, но Локи почти не морщится, только бледнеет сильнее обычного. – На сегодня я больше не боец, – резюмирует он, поднимаясь на ноги. Сиф кивает согласно. Тор хотел бы остаться с ней, но идет за братом в его покои – так кажется ему правильнее сейчас. Локи не настроен беседовать, но и прогонять Тора не намерен. В его покоях светло и убрано, вышитое покрывало лежит на постели, укрывая хаос спрятанных подушек, холмами вздымающихся под зеленым и золотым полем вышивки. Книги сложены в стопки на полу, на прикроватном столике, на нескольких свободных стульях. Тор присаживается на край кровати, берет наугад ближайшую книгу, листает рукописные страницы – этого языка он не знает. Локи, не обращая внимания на брата, стаскивает доспехи, распутывает многочисленные ремни, снимает через голову нижнюю рубаху. Тело его испещрено старыми шрамами и новыми синяками, Тор и не думал, что может их быть столько. Локи умывается над глубоким тазом, смывает пот с шеи и плеч, морщится, когда касается больного плеча. Тор наблюдает за ним с интересом, отмечая запоздало, как сильно изменился его младший брат. Локи уже не мальчишка, и ничего мальчишеского не осталось в его фигуре; он крепкий, и мышцы под кожей литые, как будто выплавлены из металла. Тор не уверен сейчас, что смог бы одолеть его в битве, доведись им биться всерьез. Локи повзрослел незаметно, стал из юноши мужчиной, с ним проще стало в делах и в беседе, суждения его стали взрослее, серьезней, и не так открыто проявляется в нем злость и жажда обмана. Тор жалеет, что не успел увидеть этого взросления, что его не было рядом, когда Локи нуждался в ком-то, кому мог доверять. Богу обмана нет дела до метаний брата. Он смешивает в стеклянном флаконе густую мазь, и в покоях сладко и терпко пахнет клюквой и хвоей. Этой мазью Локи смазывает плечо, шипит от боли. Тор откладывает книгу, поднимается на ноги и отбирает у брата мазь. – О, – фыркает Локи насмешливо и садится на табурет, подставляя Тору плечи. Он доверяет безоговорочно, как будто не было между ними разногласий, как будто они не оказывались по разные стороны силовых стен магической тюрьмы. Тор думает: «это я виноват во всем, что случилось с ним; это меня никогда не было рядом». Мазь слегка жжет, и Локи дергается от первых касаний, а потом подставляется сам: он уверен, что Тор не причинит ему боли. Он крепкий, крепче, чем Тор ожидает, и бог грома не боится касаться его, разминать сильнее. – Тогда, в Свартальфхейме, когда ты решил, что я убит, – спрашивает Локи вдруг, – что ты почувствовал? В голосе Локи насмешка, и Тор замирает на мгновение. Ему хочется сжать плечо брата до боли, напомнить о том, что есть вещи, смеяться над которыми неуместно. Бог грома медленно расслабляет напряженные руки, выдыхает – боль не заставит Локи перестать быть жестоким, она лишь сделает жестоким Тора. – Вину, – отвечает он. – И горечь. Локи хмыкает недоверчиво. – Я не доверял тебе, – продолжает Тор. Руки его движутся медленно, он хорошо знает, что нужно делать, чтобы размять напряженные мышцы, успокоить боль. – Считал себя безгрешным, а тебя – виновным в моих бедах. Несложно было быть крутым рядом с твоим безумием, – бог грома замолкает, а потом повторяет медленно: – Несложно было быть крутым, зная о своем превосходстве. Локи хмыкает снова, на этот раз – горько. Тор знает, не видя его лица, что брат кривит узкие губы, злится. – Я был не прав, – говорит Тор. – Я смотрел на тебя в Мидгарде и думал, что тебя нужно остановить. Что нужно доставить тебя домой, чтобы Один решил твою судьбу. Мне ни разу не пришло в голову, что я мог бы вступиться за тебя. Локи смеется искренне, громко. – Ты правда так думаешь? – спрашивает бог обмана, отсмеявшись. – Или ты эту речь неделю готовил, чтобы произвести на меня впечатление? «Я думаю, что тебя во что бы то ни стало нужно было удержать тогда на Радужном Мосту, что во что бы то ни стало нельзя было дать тебе сорваться», – мысленно отвечает Тор, но вслух не говорит. Локи молчит тоже, дышит глубоко и размеренно, расслабляясь под руками брата. – Я хотел больше всего на свете, чтобы ты мне верил, – говорит он вдруг. – Но я никогда не был твоим другом, и даже наше родство – не настоящее, всего лишь выдумка Одина. – Я верю тебе, – говорит Тор твердо, и холод кожи Локи обжигает ему руки. Ётунская синь расползается по плечам, расцвечивает лопатки темными прожилками, остро выступают позвонки, натягивая тонкую кожу. Локи не оборачивается, но Тор знает, что глаза у него алые, как венозная кровь. – Я верю тебе, – повторяет Тор и обнимает брата за плечи, прижимает к себе. Обнимать его сейчас – все равно, что обнимать ледяную статую, но Тор не разжимает рук. Локи дышит хрипло, и синева спадает с него медленно, стекая, как вода. – Когда я стану королем, ты встанешь за моим троном, – говорит Тор серьезно, – и я буду знать, что если кто-то и ударит меня в спину – это будешь ты, потому что никого другого ты не подпустишь. Локи вцепляется в его руку до боли и молчит. Несколько дней спустя ваны перемещают Малекита в западные покои. – Ему не становится лучше, – говорит Тору Огун. – Вероятно, мы поторопились. «Вероятно, он умрет», – слышит Тор в словах друга. Он идет в западные покои сам, вовсе не уверенный, что готов к тому, что там увидит. Малекит мечется на постели, стонет сквозь зубы, он не похож более ни на правителя, ни на побежденного – только на умирающего. Руки у эльфа работают: Тор видит, как он царапает простыни обломанными ногтями. Малекит не приходит в себя, бормочет что-то на родном своем языке, зовет кого-то. Видеть это неприятно, почти что страшно: Тор видел мертвых, но никогда еще не оказывался у постели умирающего от ран. Когда он садится в кресло у постели эльфа, Малекит вдруг открывает глаза, смотрит неожиданно ясно, как будто не метался только что в бреду. – Они мертвы, – шепчет он хрипло. – Те, кого я зову, они все мертвы. Тор не знает, что ответить на это, но подается ближе, касается руки Малекита. Эльф сжимает его пальцы с неожиданной силой. Глаза у него закатываются, но хватка не ослабевает. – У него болевой шок, – говорит Локи за спиной Тора. Бог грома не вздрагивает и не оборачивается. – Несколько дней прошло, – бурчит он недовольно. – Это значит лишь, что боль не отступает, – отвечает Локи и продолжает: – Здесь слишком светло. Тор хмыкает недоверчиво, косится на завешенные тяжелыми портьерами шторы, через которые не пробивается ни лучика, потом на Малекита, закованного в костюм, как в броню. – Здесь слишком светло для него, – поправляется Локи. – Он ослаблен. Костюма недостаточно, и всех лекарств ванов недостаточно тоже. – Тот, кого ты называешь братом, прав, – говорит Малекит вдруг. Его хватка на руке Тора слабеет, но эльф не отпускает чужую ладонь, как будто только это позволяет ему оставаться в сознании. – У вас нет ничего, что могло бы лечить меня, – Малекит говорит тихо, едва слышно, так, что Тору приходится наклониться к нему. Локи тоже подходит ближе, опускается на колени у постели. – Но если... если в Асгарде остались наши корабли... их можно изменить. Вытащить темную материю, соединить с чем-то, что есть у вас... создать... что-то новое… – Мне нужна будет помощь, – говорит Локи отрывисто. – Я не смогу тебе помочь, – отзывается Малекит хрипло, переводит взгляд на бога обмана. – Тебе придется разобраться самому. Он не спрашивает, справится ли Локи: все они понимают, если не справится – Малекит умрет. Локи приходит ночью, когда Тор почти проваливается в сон. Сквозь полудрему он слышит, как брат стаскивает плащ и сапоги. Локи костлявый и неуклюжий от усталости, Тору приходится отодвинуться к краю, давая ему возможность устроиться на другой половине постели: она достаточно большая, чтобы они могли спать здесь вдвоем, не мешая друг другу. Тор слушает, как Локи сосредоточенно бормочет что-то едва слышно, но уснуть уже не может: острый угол книги впивается ему между лопаток, и локоть брата то и дело задевает волосы, когда он переворачивает страницы. Тору кажется, что он снова вернулся в детство: ребенком Локи часто приходил в его покои со своими книгами, забирался в постель и читал до утра. Иногда, когда книга была особенно интересной или, по его мнению, могла пригодиться Тору, он читал вслух. Повзрослев, Тор скучает по таким ночам. Он переворачивается на другой бок, чтобы видеть брата. Над головой Локи, освещая страницы, летают зеленоватые шары, и Тор, чертыхнувшись, зажигает свечи – Локи и без того выглядит неважно, не стоит ему тратить силы на колдовство. Книга в его руках странная: она разворачивается на четыре стороны и страницы ее черны, как сажа. Локи водит по ним кончиками пальцев, и Тор не сразу замечает, что буквы не написаны, но как будто выдавлены на поверхности причудливыми и сложными символами. – Эта книга не из Асгарда, – озвучивает очевидное Тор. – Из Свартальфхейма, – отзывается Локи. – Ты читаешь на языке темных эльфов? – удивляется Тор искренне. Они столько лет считались погибшими, что никому в Асгарде и в голову не приходило выучить их язык. – Читаю и пишу, – кивает Локи. – Не слишком хорошо. До недавнего времени я не знал, как этот язык звучит. – Теперь у тебя есть возможность слышать его чаще, – хмыкает Тор невесело. Он подпирает голову рукой и молчит, думая о том, что в западных покоях день ото дня мечется в бреду правитель мира, который считался мертвым многие тысячелетия. Локи молчит тоже, гладит кончиками пальцев острую как лезвие кромку книги. – О чем эта книга? – спрашивает Тор, звуком голоса разбивая повисшее в покоях напряжение. – О стойкости мира во время перемен, – говорит Локи медленно. Улыбается с чувством легкого превосходства и поясняет уже доступнее: – О науке. Изобретениях. Технологиях. О магии, но у темных эльфов было не так много магии в том смысле, в каком воспринимаем ее ты или я. Тор кивает, хотя понимает далеко не все. – Это сложная книга, – продолжает Локи – и Тор осознает вдруг, как ему одиноко и как хочется с кем-то поделиться своими знаниями и своим мастерством. В замке, полном воинов, непросто волшебнику. – Много терминов, много вещей, аналогов которым нет в нашем мире. Иногда я вообще не понимаю, о чем он пишет. Иногда все сводится к «возьмите темную материю и сделайте из нее вещь», но нигде не сказано, как вообще ее взять. Локи фыркает, перелистывает одну из четырех страниц, и на остальных трех текст меняется тоже. – А нет книг попроще? – спрашивает Тор и сам понимает свою ошибку. Локи смотрит на него с издевательской насмешкой, потом снисходит до ответа: – В библиотеке Асгарда всего несколько книг из Свартальфхейма. Они в закрытом секторе, соваться в который – табу для всех, кроме царской семьи. Из всех имеющихся там книг о медицине только одна – эта. – Кто ее написал? – интересуется Тор, хотя вряд ли имя мертвого темного эльфа что-то скажет ему. – Малекит, – отвечает Локи. После они долго молчат. Локи водит пальцами по страницам, то ли читая, то ли просто задумавшись. Тор задремывает, просыпается и снова проваливается в дремоту. – Сколько языков ты знаешь? – спрашивает он неожиданно для себя самого, просыпаясь от шороха переворачиваемых страниц. Локи косится на него удивленно, но отвечает: – Языки всех Девяти Миров. И еще язык читаури. – В Мидгарде больше одного языка, – замечает Тор. – Как же ты безобразно необразован! – с беззлобным весельем замечает Локи. Он закрывает книгу, осторожно складывая страницы, и усаживается удобнее, закутываясь в одеяло. – Язык мира и язык, на котором говорят в мире – разные вещи. В Асгарде на окраине и в деревнях говорят не так, как здесь. Если ты услышишь этот язык, он покажется тебе совершенно чужим, но ты поймешь его все равно, потому что знаешь язык мира. Язык мира – это не только набор звуков, которым жители обмениваются друг с другом для передачи информации. Это как… – Как когда к тебе приходит Ётунхейм, когда ты колдуешь, – говорит вдруг Тор. Локи смотрит на него долго, потом кивает. – Да, – говорит он. – Это как привкус осени в винах из Ванахейма, как призрак запаха стекла и металла от твоей Джейн. Язык мира – это не только слова, это сам мир, такой, каким он осознает себя. Этот язык меняются, и меняются языки, на которых говорят жители мира: какие-то слова пропадают, какие-то появляются, какие-то языки исчезают, другие объединяются, появляются новые языки, новые способы обмена информацией. В Ётунхейме посылают ветер, в Ванахейме посылают птиц, в Мидгарде посылают е-майлы – смысл от этого не меняется. Все эти способы по-прежнему остаются передачей информации. Я жил среди читаури. Иногда я просыпаюсь, потому что мне кажется, что я слышу запах их мира, или отголосок звука, иллюзию прикосновения. Локи морщится, и Тор замечает уверенно: – Мир читаури мертв. Уничтожен. – Память нельзя уничтожить, – качает головой бог обмана. – Спи. Мне нужно подумать. Тор ожидает, что Локи уйдет, но он только вновь раскрывает странную книгу с черными страницами. Тору приходится отвернуться и натянуть одеяло на голову, чтобы не мешал свет свечей и шелест страниц. Он думает, что ему ни за что не уснуть, и проваливается в сон моментально, стоит только смежить веки. Его будит грохот: Локи, вставая, задевает бедром угол прикроватного столика, и пустые кубки летят с него, раскатываются по полу. Бог обмана чертыхается, роняет книгу – Тор надеется, что не на ногу, – переступает босыми ногами. – Ложись обратно, – бурчит бог грома, вовсе не чувствуя недовольства. Локи ложится послушно, забирается под одеяло, прижимается спиной к спине брата. Тор чувствует лопатками шелк его рубашки. – Ты ётун, но всю жизнь прожил в Асгарде, – говорит Тор осторожно. – На каком языке говоришь ты? Локи молчит долго, Тор слушает его неровное дыхание, потом наконец отвечает: – На твоем. Тор до последнего не верит, что у его брата получится что-то: темная материя не та вещь, которой легко обладать. Иногда он приходит к дальней комнате в восточном крыле, которую раньше занимали лекари, а теперь Локи, и подолгу стоит на пороге, не решаясь войти. Из-под закрытых дверей по отливающему золотом паркету тянется дым, и изнутри пахнет жженым сахаром и кровью – так же, как пахло от Эфира. Тор боится, что Локи потребуется жертва: чья-то смерть, чья-то кровь, что-то по-настоящему пугающее. Но однажды брат просто выходит к нему сам и просит: «приведи Малекита» – и что-то в его лице заставляет многочисленные вопросы застыть у Тора на губах. В западных покоях разливается густая темнота. Раньше Тор назвал бы ее абсолютной, но сейчас он слишком хорошо знает, какой бывает абсолютная темнота. Малекит поворачивает к нему голову, смотрит почти осмысленно, невероятно осмысленно для того, кто день ото дня мечется в бреду от боли. – Локи просил привести тебя, – говорит Тор эльфу. – У него что-то получилось. Или он так думает. Малекит не задает вопросов, только медленно садится на постели, придерживая левую руку правой. Левая сломана – Огун говорил об этом, – но костюм фиксирует поврежденную кость лучше любых специальных приспособлений. Тор подходит ближе, прикидывает, сможет ли поднять Малекита на руки: он не слишком крупный, но травмы его серьезны. Эльфу не нужна помощь – он поднимается на ноги сам, медленно переступает, обретая равновесие, и говорит просто: – Веди. И Тор ведет его широкими коридорами, самым коротким путем. Малекит спотыкается всего раз, Тор придерживает его за плечо, стараясь касаться осторожно. – Не нужно, – говорит Малекит без выражения. – Я могу идти. – Почему ты настолько безразлично относишься к собственному телу? – не выдерживает бог грома. – К своим травмам? Ты ведь король, в конце концов. Лицо эльфа распарывает улыбка, жуткая из-за уродливого ожога и черных синяков под глазами. – Король? Король без королевства, – улыбка держится на его лице несколько долгих мгновений, а потом пропадает, и эльф договаривает уже без насмешки: – И даже с королевством, разве внешность делает королем? То же самое однажды говорил Тору Локи. – Нет, – соглашается Тор и повторяет: – Нет. Но королем делает сила. И умение ей владеть. А ты во многом забываешь о своих травмах, ранах, ведешь себя так, как будто их нет, и этим в немалой степени подвергаешь себя опасности, – бог грома кривится от того, как наставительно это звучит. Вряд ли Малекит оценит наставления того, кто родился после начала света. – Сила – это не только тело, – отвечает Малекит, и голос его дрожит едва заметно. – Сила – это то, что заставляет тебя двигаться вперед. То, что не дает тебе упасть на поле боя. Потерять сознание в кругу тех, кому не можешь доверять. Вы – дети света, у вас есть многое из того, чего нет у темных эльфов, но вы уязвимее нас. Ты хочешь знать, больно ли мне? Да, больно. Хочешь знать, смогу ли я убить тебя сейчас? Да, смогу. Почти наверняка – да. – Я не собираюсь проверять, – говорит Тор твердо. – Я и не предлагал подобного, – Малекит чуть поворачивает голову, Тор чувствует на лице внимательный и цепкий взгляд его левого глаза, правый, мутный от ожога, почти не движется в глазнице. – Лишь избавляю тебя от иллюзий. – Я все время забываю, сколько тебе лет, – вздыхает Тор искренне. Сложно спорить с существом, которое прожило больше твоего родного мира. – Дело не в возрасте, – Малекит коротко улыбается здоровым углом рта, – до появления света вообще не было ни боли, ни страданий, и прожитые годы только добавляли сил и мудрости детям тьмы... но какой смысл говорить об этом сейчас? Все меняется, одни изменения тянут за собой другие, и это движение бесконечно. На этом строится Вселенная. Идем. Твой... брат ждет нас. Эта комната была когда-то маленькой, а сейчас, когда ее занял Локи, она кажется крошечной. На узких столах вдоль стен расставлены многочисленные коробочки и баночки, но в глаза бросаются не они, а перемежающие их обломки чего-то, похожего на металл. Тут и там на полу поблескивают лужи темной воды с цветными разводами – так иногда бывает на дорогах в Мидгарде после дождя, если из машин проливается бензин. А в центре комнаты, ощетинившись нитями первородной тьмы, стоит невысокое ложе, и само пространство вокруг него серее всех остальных предметов. – Пришлось разрушить один из ваших кораблей, который стоял в Асгарде на видном месте, символизируя то, как хорошо мы умеем убивать жителей других миров, – говорит Локи из темноты. – Я взял из него темную материю и поместил ее в медицинский комплекс. Это слово я вычитал в твоей книге, у нас это называется «лекарский стол». Я думаю, что у меня получилось, но проверить, что досадно, можешь только ты. Локи не выходит из тени, но Малекит безошибочно угадывает, где он стоит, кивает молча. – Мне не нужно помогать, – предупреждает он, вынуждая Тора остаться на пороге, и шагает к «медицинскому комплексу», вокруг которого клубится тьма. Первородная тьма реагирует на эльфа, тянется к нему длинными нитями, как будто вырезанными из остального пространства комнаты, ластится прирученным зверем. Малекит касается ее кончиками пальцев, прежде чем лечь. Когда он опускает голову на столешницу, черный купол смыкается над его телом. – Что ты чувствуешь? – спрашивает Локи, выходя из тени в свет, и Тор видит, как плохо выглядит его брат. – Он пытается понять, что я такое, – говорит Малекит из темноты. – Ты создал из имеющихся компонентов нечто новое. Но тьма – скорее живое существо, как все в Свартальфхейме, поэтому и твое создание – живое тоже. Сейчас оно... знакомится со мной. – И что потом? – уточняет Локи. В голосе Малекита мелькает улыбка. – Потом, если ты все сделал правильно, оно попробует меня лечить. Купол становится тьмою, почти настоящей – той, о которой в Асгарде сочиняют страшные сказки, той самой истинной тьмой, которой так страшатся «дети света». В ней нет ничего страшного. Короткое мгновение Тору хочется шагнуть туда, внутрь темного купола, прикоснуться ко тьме и дать ей прикоснуться к себе, почувствовать кожей и чем-то под кожей то, как сливаются миры, становясь единым целым. Он не двигается с места, каким-то шестым чувством понимая, что Малекиту нужно побыть одному. И хотя бы на короткое время почувствовать себя защищенным. Локи садится на высокий табурет рядом с Тором, приваливается плечом к его боку. Тор коротко обнимает его за плечо, чтобы не упал. Потом они смотрят на черный купол. Купол переливается темными искрами, черными на черном, пульсирует, по нему то пробегает дрожь, как по водной глади, то блики неяркого света, как будто он создан из черного стекла. Это красиво. Непривычно, чужеродно и очень красиво. – Было непросто создать это, – наконец говорит Локи. – Я думал, оно уничтожит меня... Такая мощь. Он показывает Тору ладони – искромсанные, покрытые пузырями ожогов – и договаривает с нездоровой ухмылкой: – Было сложно сломать эту силу, подчинить себе. – Живое цепляется за жизнь, – говорит Малекит негромко. Голос его из-под купола звучит глухо и неожиданно мягко. – Ничто и никто не хочет умирать, на самом деле, смерти не существует – есть только смена облика, однажды атомы, из которых ты состоишь, рассеются во Вселенной, и все же никто и ничто не хочет отдавать «свои» атомы. Локи фыркает, но Тор чувствует, как он подбирается, будто перед прыжком. – Я забрал жизнь из вашего корабля, – говорит он Малекиту. – Забрал столько, сколько смог. А потом создал... это. – Это сама жизнь, – легко соглашается эльф. – Для чего еще ее использовать, если не для создания? Она не стала бы убивать тебя, это же не Эфир. Освобожденная от формы, она подобна нерожденному ребенку. – И поэтому она пыталась угрохать меня, когда я уже придал ей форму этого чертового стола? – интересуется Локи нервно. Малекит смеется коротко и едва слышно, и от этого его смеха немного жутко. – Ты сделал его живым, – отвечает он после. – Темная энергия вывернула его наизнанку: я не знаю, можно ли проделывать нечто подобное с энергией света. Никогда не пробовал... В первые мгновения новому созданию было дурно, гораздо хуже, чем тебе и чем мне тоже. Конечно, оно хотело тебя убить. Но потом, когда стало легче, это желание прошло. Вероятно, оно даже поблагодарит за то, что ты позволил ему быть не просто инструментом, но самостоятельным... существом. – Только благодарности от стола мне не хватало, – бурчит Локи, но в его голосе больше восторга, чем раздражения. Он наваливается на Тора сильнее и прикрывает глаза. В комнате становится тихо, только медицинский стол едва слышно булькает, как будто где-то вдалеке что-то переливается едва слышно. Тор не знает, сколько проходит времени, когда черный купол над головой Малекита размыкается. Еще некоторое время эльф лежит, а потом медленно садится и так же медленно спускает ноги на пол. Тор не замечает в нем существенных изменений. – Ты думаешь, что изобретение твоего брата не работает, – говорит Малекит, ловя его взгляд. – Это не так. Но лечение – долгий процесс. Чтобы нанести рану или убить надо куда меньше времени, чем для исцеления. Он улыбается коротко и недобро, и эта улыбка говорит Тору больше, чем внешний вид эльфа: медицинский комплекс работает; Малекит не безопасный и понятный пленник, каким может казаться. Раз в день Малекит выходит из своих покоев и идет в восточное крыло, в комнатку с измененным столом. Первые несколько дней Локи следит за ним, а потом перестает, увлеченный другими делами. Малекита провожают слуги и воины, ждут у дверей, переговариваются негромко. Тору хочется приказать им докладывать ему обо всех действиях эльфа, но это глупо и недостойно будущего короля. Когда он встречает Малекита с его эскортом, над головой эльфа кружит один из воронов Одина. – Я хочу прогуляться по замку, – говорит Малекит, и в его голосе нет ни капли от просьбы. – Но твои подданные не в восторге от подобных идей, а убегать от них неэтично по отношению к тебе. Можешь ты сопровождать меня? Он протягивает руку, и ворон, сделав еще круг, садится на обтянутое черным костюмом запястье. Тор думает: общаются ли они с Одином? Есть ли между ними хоть какой-то контакт, кроме этой птицы? Или Малекит просто играет с ними, прикидывается умнее и сильнее, чем он есть на самом деле? У Тора нет ответов. Он отсылает своих людей жестом. Малекит согласно кивает, встряхивает рукой, сбрасывая ворона, и тот с недовольным карканьем взлетает, чтобы через пару кругов устроиться у эльфа на плече. – Тяжело. Руки не восстановились полностью, – говорит Малекит, хотя бог грома ничего не спрашивает. Тор ведет его, коридор за коридором, к центральной части дворца. Чем ближе к центру, тем шире становятся коридоры, тем богаче украшения, чаще установлены факелы. Часть этих коридоров разрушена и все еще не восстановлена, в некоторых ведутся работы и приходится обходить нагромождение лесов и строительных инструментов. Тору кажется справедливым показать это эльфу, все-таки в этих разрушениях виноват он и его воины. Ворон Одина, заскучав, оставляет плечо Малекита, кругами носится под потолком. Малекит молчит, ведет кончиками пальцев вдоль стены, и кожу его руки не защищает материал костюма. Он касается осторожно, обводит контуры старательно вырезанных барельефов, трогает вычурную медь креплений, в которые установлены факелы. Говорит неожиданно мягко: – Красиво. Я не успел увидеть все это, когда вошел сюда за Эфиром. Мне не хотелось смотреть, потому что смотреть означало бы задуматься о том, как много вы создали за время нашего сна. Означало бы признать вас. В этом коридоре они одни, и Тор думает: сказал бы Малекит это при свидетелях? Самому ему непросто подобрать слова для ответа. – Мы готовы были бороться за это признание, – говорит он, наконец. – Когда ты вошел сюда, мы готовы были умирать за каждый дюйм нашей земли. Это справедливо. – Как справедливо и то, что вы превратили мой мир в безжизненную пустошь. Это не так просто забыть. Не так просто простить вас. Я смотрю на тебя и вижу Бёра, и каждый раз напоминаю себе: ты – не он. Твой отец – не он. Но его кровь в вас сильна. Его кровь шепчет тебе: убей врага, пока он слаб. Разве не так? – Не так, – отвечает Тор и знает – Малекит прав. Только дело не в крови Бёра. Такова политика Асгарда: убей врага, пока он слаб. Только так можно остаться главенствующими среди Девяти Миров. – Я убил твою мать, – продолжает Малекит, и голос его меняется, становится сильнее, в нем звучит Эфир, ломко и зло. – Ты уничтожил Корабль-Ковчег. Знаешь, сколько моих подданных погибло там? Ничего не ведающих, спящих в ожидании спасения? Это ли справедливая цена? Тор чувствует тяжесть Мьельнира в ладони, и удивляется запоздало, когда успел призвать оружие. Слова Малекита бьют сильнее ударов, и хочется заставить его замолчать, хоть Тор и понимает, что Мьельнир – не лучший способ сделать это. – Бёр уничтожил мой мир, но ты пошел дальше, – Малекит смеется коротко и хрипло, как безумец. – Ты уничтожил мою надежду. «Вот так просто? – думает Тор. – Он пришел сюда, чтобы уничтожить меня? В коридоре будущего моим дворца?» Вокруг Малекита клубится тьма, и руки его змеями оплетают алые, мерцающие драгоценными камнями нити Эфира. Эльф идет к Тору медленно, и глаза у него затянуты все тем же вездесущим Эфиром, как стеклянной пленкой. По коридору разливается запах жженого сахара и крови вперемешку с запахом озона. Разряды молний щекочут Тору ладонь, подсказывают: подними Мьельнир, ну же, давай, – и стоит усилий держать руку опущенной, сдерживать магическое оружие. Когда Малекит подходит вплотную, Тор обнимает его за плечи свободной рукой. И абсолютная тьма смыкается над их головами. Здесь уютно, как может быть уютно после смерти или в мире, где нет и не было света. Здесь тихо, только едва слышно звучит песня на чужом языке, убаюкивающая и успокаивающая, как голоса мифологических Сирен. Здесь темно, и только иногда пространство вокруг расчерчивается алыми тропинками Эфира, которые мерцают во тьме, чтобы тут же пропасть. Здесь хочется остаться насовсем, закрыть глаза и перестать дышать, и приходится делать усилие, чтобы вдохнуть. – Я думал, ты попытаешься меня убить, – говорит Малекит, и Тор осознает, что органы чувств вновь начинают слушаться его. Он чувствует под ладонью материал костюма Малекита, чувствует его дыхание на своей щеке, звук его голоса и запах трав, из которых состоят его лекарства. – Я обещал, что больше не трону тебя, – отвечает Тор, и голос тоже подвластен ему. – Тысячи лет назад, когда оказалось, что в Свартальфхейме не осталось больше королей, и я вынужден был стать королем, Бёр хотел заключить со мной договор. Мои сыновья отправились в Асгард живым символом этого договора. Бёр обещал, что не тронет их, что бы ни случилось. Я отказался от договора тогда, и Бёр убил их обоих, – Малекит рассказывает медленно и Тор чувствует его боль, как будто ей пропитана вся та тьма, что окутывает их. По сравнению с этой болью все его раны не имеют значения. – Я обещал моим воинам, что больше никто не умрет. Я обещал им, что я верну Свартальфхейм или умру. Но я жив, а Свартальфхейм полон трупов тех, кому я обещал защиту. Я не верю обещаниям больше. Их невозможно выполнить. Ни одно из них. Малекит пошатывается, и Тору приходится подхватить его за пояс, чтобы не дать упасть. – Когда я был ребенком, – продолжает эльф негромко, и из его голоса пропадает сила и злость – остается только горечь, – мы ловили инсектоидов и сажали их в банки. Было весело наблюдать за ними. Какое-то время. Я сейчас – такой инсектоид. Скоро я наскучу и тебе, и твоему отцу. – Нет, – говорит Тор раньше, чем успевает подумать, и слышит в ответ короткий смешок. – У тех инсектоидов было не так много вариантов: умереть или вынудить нас отпустить их. Они не могли разбить банку, как не могли изменить текущее положение вселенной, в которой мы владели ими. Но они могли превратиться во что-то новое, расправить крылья или вырастить жала, изменить форму глаз. Мы наблюдали за ними, пытаясь угадать, что они придумают, чтобы удивить нас. Ждали, пока они докажут, что они достойны жить на свободе. Малекит вдруг подается ближе, так, что его дыхание обжигает Тору ухо. – Твой отец умнее, хитрее и могущественнее, чем ты думаешь, – говорит эльф очень тихо. – Игра в мое пленение скоро закончится чем-то, что изменит картину мира. Я не знаю твоего отца и не могу предсказать, что это будет. Но ты должен быть готов. – Почему ты предупреждаешь меня? – спрашивает Тор осторожно. Малекит отстраняется, и теперь в голосе его мелькает улыбка. – Однажды ты станешь королем. Ты не готов пока, но придет время – и ты будешь готов. Я предпочел бы, чтобы это время наступило быстрее. У Тора слишком много вопросов, но Малекит не дает ему задать ни один, мягко высвобождаясь из рук, и непроглядная тьма вокруг них начинает таять. Зрелище, которое открывается Тору, когда его глаза вновь привыкают к свету, застигает его врасплох. Весь коридор вокруг них полон вооруженных стражников, и все оружие нацелено на них. Точнее, на Малекита, как, проморгавшись, понимает Тор. Когда вперед выступает Вольштагг, похлопывает ближайшего стражника по арбалету, вынуждая опустить оружие, а потом упирает руки в бока, Тор чувствует облегчение. – Что это вы делаете вообще? – возмущается Вольштагг. – Мы тут чуть военное положение не объявили. Возмущается он совершенно серьезно, но смотреть на него без улыбки невозможно. – Вот ты чем думаешь вообще? – Вольштагг обличающе тычет пальцем в Тора. – И прекрати лыбиться, когда тебя отчитывает лучший друг. Обличающий палец перемещается на Малекита. – А ты о чем думаешь? А если бы он тебя хлопнул там, под прикрытием этим? Мы на твое лечение столько сил угрохали, из Ванахейма этих притащили, они ходят везде теперь, жрут все время… Тор не выдерживает, смеется громко, откинув голову к потолку, и Вольштагг хохочет тоже. Стражники, расслабляясь, опускают оружие. Уголки губ Малекита трогает улыбка. Ворон Одина, усевшись на металлический держатель для факела, неодобрительно косится на них черной бусинкой глаза. Локи Тор находит в малой обеденной зале. Бог обмана сидит на столешнице, подогнув ноги, и на коленях у него большое блюдо, полное фруктов и ягод. Локи старательно выбирает то алые со светлым пятном на боку ягоды черешни, то зеленые виноградинки, то мелкие желтые сливы. – Мне нужна твоя логика, – говорит Тор вместо приветствия. Локи бубнит что-то невнятное, выплевывает вишневую косточку Тору под ноги и тут же сжигает ее магией без следа. Тор считает, что это знак согласия. Сначала он думает над словами, рассказывая о произошедшем, о коридорах замка, провокации, черном куполе и вороне отца, а потом перестает. Слова льются из него водой. Тор меряет кругами малую залу и говорит, говорит, говорит. И с каждым новым кругом, с каждым новым словом уходит страх перед будущим, отчаяние от неспособности самому контролировать свою жизнь, безысходность и слепая злость на тех, кто живет дольше и обладает властью неизмеримо большей. Он сделал все правильно: проводил Малекита до его покоев, отправил воинов по местам, успокоил Вольштагга, но слова эльфа иглой впились в разум, и невозможно вытащить ее. Тор останавливает движение по кругу, почти успокоившись, разворачивается к брату, все так же сосредоточенному на ягодах. – Локи, да прекрати ты жрать уже! – в сердцах восклицает Тор. – Да ты одно и то же по три раза рассказываешь, – отмахивается Локи, губы и пальцы у него блестят от ягодного сока. – Я и в первый раз все понял, но тебя же не остановить. Тор делает шаг к нему, не всерьез разозлившись, но как воздействовать на брата, не знает – не отбирать же у него блюдо. – Помолчи немного для разнообразия, – предлагает Локи и берет с блюда яблоко. Бросает Тору легко, без замаха, интересуется с мимолетной улыбкой: – Помнишь старую мидгардскую легенду? Про бога, который создал двух первых людей. Они жили в Раю и не ведали различий между черным и белым, между добром и злом. А потом попробовали яблоко с Древа Познания. За это они были изгнаны из Рая, но ведь познание того стоило, правда? Тор косится на пойманное яблоко с сомнением, и Локи смеется негромко. – Это просто яблоко, – заверяет он. – Но мне нравится идея. После они молчат. Тор грызет яблоко, кисло-сладкое, хрустящее на зубах, Локи перебирает фрукты на блюде. – Мне не нравится то, что происходит вокруг, – говорит он, наконец и раньше, чем Тор успевает спросить, продолжает: – Посуди сам. У Малекита точно есть Эфир. Ты видел его, я склонен тебе верить. Малекит распахнул посреди дворцового коридора свою магию, на глазах у Хугина, то есть, на глазах Всеотца, и у этого не было никаких последствий. – Вольштагг собрал воинов, вообще-то, – напоминает Тор. – Не было никаких последствий со стороны Одина, – поправляется Локи. – Всеотец или доверяет Малекиту сверх меры, что вряд ли возможно. Или преследует какую-то цель, которую я не могу угадать. – Зато может Малекит, – начинает было Тор, но Локи перебивает его резко: – Не может! Мог бы – сказал бы тебе там, под занавесью из этой своей тьмы. Он ждет чего-то и не может предугадать, что это будет. – Это я уже понял, Локи, – примирительно говорит Тор. – Теперь я хочу понять, что мне делать. Локи передергивает плечами, молчит долго. – Ждать, – говорит он, наконец. – Ждать и быть наготове. Всеотец позволяет Малекиту слишком многое – тому должна быть причина. Вероятно, эта причина изменит твое будущее. – Все вокруг догадываются о чем-то, все, кроме меня, – горько вздыхает Тор. Локи смотрит на него с насмешкой. – Ну, ты не будешь умным царем, – ухмыляется бог обмана и договаривает с хохотом: – Зато будешь сильным. И легко уклоняется от брошенного братом огрызка яблока. Ночь падает на замок тишиной. Тор сидит на широком подоконнике своих покоев, и пряное вино, подарок Огуна, не способно усыпить его. В вине ванов нет терпкой приторности вин Асгарда, оно пахнет лесом: еловыми шишками, прогретой на солнце корой деревьев в капельках смолы, кисло-сладкими ягодами. Некоторые окна покоев Тора выходят на королевскую тренировочную площадку, и бог грома не слишком удивляется, когда на площадке появляется Малекит. Эльф останавливается в центре, и выглянувшая из-за облаков луна робко серебрит его распущенные волосы. Малекит раскидывает руки в стороны и несколько мгновений просто стоит, а потом начинает двигаться. Медленно, последовательно. Сначала в движение приходят пальцы, как будто перебирают что-то в прохладном ночном воздухе, потом двигаются по кругу запястья, потом локти и в последнюю очередь – плечи. Малекит похож сейчас на куклу на шарнирах, проверяющую каждое сочленение. Он вращает головой, поворачивает ее из стороны в сторону, наклоняет вперед и назад, медленно изгибается всем корпусом. Этот танец выглядит невероятно красивым в свете луны, завораживающе медленным, как течение реки, чуждым и потому притягательным. Ничего подобного нет и не было в Асгарде. Когда Малекит замирает, в круг тренировочной площадки входит Сиф. Она останавливается в нескольких шагах от эльфа, смотрит на него с интересом. Сиф безоружна, но Тор знает наверняка – она может убить голыми руками. – В моем мире не было женщин-воинов, – говорит Малекит, и в голосе его мелькает любопытство. – Времена меняются, – откликается Сиф. – Если нам доведется биться, не ожидай, что победа достанется тебе легко. – Я предпочел бы не биться с тобой, – качает головой Малекит и предлагает ровно: – Спрашивай. Сиф не надо упрашивать долго. Тор представляет, как она улыбается сейчас – одними губами, а глаза остаются холодными и внимательными. Даже слишком внимательными для простого вопроса, который она задает. – Этот танец – тренировка перед боем? – Не совсем, – откликается эльф. Он молчит недолго, подбирая слова, а потом рассказывает: – Этот танец – тренировка после ранения. Он танцуется на порядок быстрее, чем я танцую его сейчас. Раненые воины, способные стоять на ногах, танцевали его, чтобы понять, насколько хорошо слушается их тело, как быстро восстанавливаются функции организма. Я слаб сейчас и не могу сражаться, будь сейчас война, меня не пустили бы на поле боя. Сиф кивает напряженно, не перебивая его, не задавая вопросов, и Малекит продолжает: – Мы создали этот танец во времена войны с Асгардом. Сначала на войну было позволено возвращаться тем воинам, кто мог танцевать с верной скоростью. Но времена менялись, здоровых становилось все меньше, раненых – все больше. В конце войны мы отправляли на бой даже тех, кто двигался едва ли быстрее, чем я сейчас. Разумеется, это не могло принести нам победы. Он замолкает, и над тренировочной площадкой повисает тишина, нарушаемая только тихим жужжанием насекомых. Потом тишину нарушает голос Сиф: – Научи меня, – говорит воительница. Малекит улыбается едва заметно и – искренне. – Посмотрите на меня, – предлагает он. Тору кажется сначала: эльф неправильно употребляет слово, потом приходит понимание. Малекит видит в темноте, ему не нужно догадываться, он доподлинно знает, сколько глаз смотрят на него. Тор вглядывается в темноту, чтобы узнать тоже. В окне своих покоев, высунув ноги наружу, сидит Локи, и из кубка в его руках сочится запах малины и мяты. На верхних ступенях высокой лестницы, привалившись спиной к опорной колонне, устроился Огун. А в темноте, на самом краю тренировочной площадки, стоит Вольштагг, сжимая в руке, как боевой топор, куриную ножку. Все они смотрят на Малекита. Эльф слушает ночь несколько ударов сердца, а потом начинает двигаться. Это становится вскоре чем-то вроде ритуала: Малекит танцует свой чужеродный танец в предрассветной тишине, а после они с Тором долго гуляют по коридорам дворца. Эльф расспрашивает помногу, с искренним, живым любопытством, помногу же рассказывает о собственном мире, которого больше нет. В этих историях почти нет горечи, и Тор не может наслушаться ими. – Мы не строили так, как строят в Асгарде, – говорит Малекит. Они сидят на широком подоконнике в одном из коридоров, и Тор крошит на золотистую поверхность между ними сдобную булку для вездесущего ворона. Хугин или Мунин подбирает крошки, с любопытством косится черным глазом то на бога грома, то на его спутника. – Наши дома были высокими, во множество этажей один над другим. На первых располагались лаборатории, учебные комнаты, врачевальни. Выше жили эльфы. Мой дворец ничем не отличался от остальных домов. Разве что на первом этаже было что-то вроде вашей тронной залы. В вашем языке нет такого слова, ближе всего «приемная», но там никого не принимали. Там лишь проходили военные советы. – В Мидгарде строят похожие дома, – вспоминает Тор. – Мне не знаком этот мир, – качает головой Малекит. – Он появился гораздо позже, после начала света, когда нас уже не было. Эльф улыбается коротко и мимолетно, а потом продолжает легко, но Тор все равно не верит, что ему не больно: – Миры созревают на ветвях Иггдрасиля, как плоды на ветвях деревьев. У каждого из них свое предназначение. Все они что-то берут от Древа Миров и что-то даруют ему. Когда мы посадили в Землю Мира косточку, мы не думали, что из нее вырастет дерево. Я должен был бы жалеть об этом, но не жалею. Пойдем? Тор кивает согласно, и Малекит поднимается первым, протягивает руку. Это не более, чем жест вежливости, руки у эльфа еще не восстановились до конца, и ему не хватит сил поднять бога грома на ноги. Тор принимает протянутую руку, сжимает некрепко. Вся ладонь Малекита – в старых мозолях, но Тор не помнит, чтобы у эльфов было оружие вроде мечей. Бог грома касается ладони Малекита кончиками пальцев. – Я много тренировался, – отвечает эльф на незаданный вопрос. – Ошибочно думать, что все наши тренировки похожи на танцы. Есть и другие, с различным оружием, инструментами, тренировочными установками. Сейчас все это погибло, забыто, но когда-то я был хорошим спортсменом. До того, как стал хорошим ученым. – Во всем-то ты хорош, – фыркает Тор беззлобно. Малекит смотрит на него синими, непривычно яркими из-за черного глазного яблока, глазами. – Я был плохим королем, – говорит он ровно. После они идут молча. Рядом с высокими резными створками библиотеки эльф останавливается, касается дерева кончиками пальцев, потом толкает ладонями. Створки распахиваются легко и бесшумно для огромных своих размеров. Тор бывал в библиотеке много раз, и смотреть на нее ему не слишком интересно – гораздо интереснее наблюдать за Малекитом. Эльф замирает на пороге, кажется, перестав дышать, и смотрит заворожено и растерянно. – Я считал вас чудовищами из света, – говорит он негромко. – Я был не прав. Он идет вперед медленно и прикасается ко всему осторожно и бережно, как к драгоценности. Трогает рельефные спинки стульев, гладит отполированные деревянные столешницы и края многочисленных книжных полок, обводит кругляши сучков на гладких поверхностях стеллажей. – Здесь все сделано из дерева, – говорит Тор. – Эта библиотека была построена, когда Один стал царем. – Ваш мир необычен, – соглашается Малекит. – Мне все время кажется: я вот-вот пойму, разберусь до конца, как здесь устроено все. И каждый раз оказывается, что я все так же далек от понимания. – В Свартальфхейме не было дерева? – удивляется Тор. – В Свартальфхейме не было ничего, кроме первородной тьмы, которая есть все и есть ничего, – откликается Малекит. – То есть там вообще все было из этой тьмы? – растерянно спрашивает Тор. Малекит едва заметно улыбается уголками губ. – В какой-то степени – да. Первородная тьма – суть все. Первооснова всего. Мы жили под небом из тьмы, ходили по земле, которая была суть тьмой, в земле бежали подземные ручьи, которые тоже были тьмой. Она меняла свою форму и свою сущность, становилась чем-то другим каждое мгновение. Из нее можно было вырастить дом, или корабль, или дерево. Правда, в нашем языке не было этого слова. – У вас было немного слов? – уточняет Тор. – Почему же? – Малекит удивляется искренне. – Было много слов и много предметов. И было несложно создать что-то новое и заставить это работать. Можно было изменять форму вещей. Их функциональность, их внешний вид, материал, текстуру. Ваш мир очень... статичен. Раз сделав из дерева стол, ты не можешь превратить его в дерево вновь. В Свартальфхейме такое было возможно. Малекит улыбается снова – на этот раз коротко и горько. – Я многое отдал бы за то, чтобы увидеть все это еще раз. Хотя бы один раз. Но у меня ничего нет. Он отворачивается, бездумно водит пальцами по корешкам книг. – Здесь были книги из Свартальфхейма, – говорит Тор, чтобы хоть что-то сказать. – Но их читал Локи и вряд ли вернул в библиотеку. Малекит кивает с видимым усилием – ему требуется время, что прийти в себя. Потом указывает на толстый том с золотящейся надписью на корешке – «Свартальфхейм» – на языке Асгарда. – Забавно, что вы писали о нас, – замечает он, осторожно тянет том на себя, вытягивая из тесного ряда книг. – Вытащи, пожалуйста. Эльф не напоминает про руки, но Тору и не нужно напоминание. Он снимает тяжелую книгу, кладет на широкий стол поблизости. Малекит листает страницы с интересом, разглядывает тщательно выписанные, ничего общего не имеющие с реальностью рисунки. Ведет пальцем по строчкам с выделенными золотом заглавными буквами. – Сколько языков ты знаешь? – спрашивает Тор с любопытством. – Два, – откликается Малекит. – Свой и ваш. Временами догадываюсь, о чем говорят ваны на своем языке. Языки остальных Миров мне не знакомы. Может быть, доведется выучить их. – А язык, на котором говорит Локи? – уточняет Тор. Малекит качает головой мягко. – Твой брат говорит на твоем языке. Он играется с языком Ётунхейма, флиртует с ним, как с девицей. Но язык для разговора у вас общий. Эльф молчит недолго, раздумывая, после мотает головой, отбрасывая волосы назад, за спину. – Не воспринимай мои слова как абсолютную истину, – продолжает он медленнее и мягче, – я говорю то, что вижу, от этого сложно отвыкнуть, но в вашем свете не принято так. Детям тьмы не свойственна ложь, но в абсолютной честности, как я успел заметить, нет ничего хорошего. Тор не задумывался об этом раньше, а теперь понимает: Малекит ни разу не солгал ему, ни разу даже мельком не упомянул неправду. Он мог не говорить правду или не говорить всей правды, но лжи он не говорил тоже. – Всеотец... – начинает было бог грома, и эльф останавливает его резким движением руки. – Не угадывай. Не готовься ни к чему конкретному. – Почему ты так уверен, что он задумал что-то? – все-таки спрашивает Тор. Малекит поворачивается к нему медленно – и так же медленно протягивает руку. На его ладони, скрежеща стеклом о стекло, распускается алый цветок Эфира. – Вот почему, – просто говорит Малекит. Когда трескается ткань реальности, Тор ощущает это как боль, раскалывающую что-то внутри. Солнце только-только встает из-за горизонта, и предрассветное небо еще почти целиком черно. «Почему они нападают на рассвете? – думает Тор отчаянно. – Почему не ночью?» Он знает доподлинно – Асгард не в безопасности, сила нападающих огромна и они несут за собой смерть и разрушения. Тору кажется: Один должен стоять во главе армии, должен вести ее вперед, сдвигать врагов прочь со своих земель шаг за шагом. Но когда Тор выходит из своих покоев, пьяный от силы Мьельнира и готовый защищать свой дом, Всеотца нет среди воинов. – Ётуны, – говорит Локи односложно. В Асгарде идет снег, липкий и мелкий, впервые за вечность. – Это же какую наглость надо иметь, чтобы ввалиться сюда! – возмущается Вольштагг. – Им что, жить надоело совсем? Армия Асгарда готова к бою, у подножия дворца стройными рядами стоят воины, и доспехи их блестят в свете восходящего солнца. Вольштагг сжимает двумя руками боевой топор, в руках Огуна тяжелый лук, лезвия мечей Сиф причудливыми искажениями отражают все вокруг и боевой посох Локи мерцает зеленью его колдовства. – Ты поведешь их, – говорит Малекит негромко, останавливаясь за спиной Тора, и бог грома вздрагивает едва заметно от звука его голоса. – И это будет или твоей победой, или твоим провалом. – Этого ждал Всеотец? – одними губами спрашивает Тор. – Времени мало, – темный эльф не отвечает на вопрос, все так же стоит позади. – Пока между Асгардом и Ётунхеймом пространство разорвано, вам не одолеть нападающих. Бери командование, принц, если собираешься однажды стать королем. Тор медлит несколько мгновений, ждет, что вот-вот появится Всеотец, но его нет, а захватчики заполняют Асгард – Тор чувствует это так, как будто они проникают ему под кожу, как будто весь его Мир стал вдруг его телом. Он разделяет воинов на пять групп: четыре расходятся по четырем сторонам света, пятая, самая малочисленная, идет с ним к разрыву. Он ставит во главе каждой группы своих воинов: Вольштагга, Сигюн, Огуна и Локи. Никто не смеет оспорить его приказа. Ётуны еще не добрались до дворца, но доберутся, бог грома уверен в этом. Он приказывает взять оружие всем, кто может драться, а тех, кто не может, отвести во дворец, самое безопасное место в Асгарде. Разрыв пространства, щель между Асгардом и Ётунхеймом, не так далеко от дворца, Тор чувствует ее, как чувствуют свежую рану. Ётуны прошли недалеко, возможно будет остановить их, никто не пострадает. Тор ведет свою группу вперед, слушая Асгард, как слушают песню боя. Малекит идет с ним, и Тор даже не думает, что можно было бы приказать ему остаться. Темный эльф пленник Одина, но он все еще король и потому – единственный, кому бог грома не может приказывать в Асгарде. Когда перед Тором появляются ётуны, он уже знает, что не позволит себе проиграть. Инеистые великаны высоки, на голову выше асов, и широки в плечах. Они почти полностью обнажены, и их синяя кожа расчерчена причудливыми символами глубоких шрамов. Ётуны стоят кругом, закрывая разрыв пространства, который выглядит как радужная брешь в самом воздухе, узкая, пульсирующая в ритме сердцебиения. – Есть какой-то способ закрыть ее? – спрашивает Тор, жалея запоздало, что не взял с собой Локи – у того бы наверняка нашелся бы способ остановить это. – Есть, – отвечает Малекит. – Но мне нужно подойти туда как можно ближе. Тор не требует объяснений, хотя верить эльфу непросто. Но спрашивать – значит сомневаться, а на сомнения нет времени. У них вообще ни на что нет времени. – К бою! – командует Тор, и молнии расчерчивают рассветное небо яркими сполохами, и в отдалении гремит гром, как песня войны, напоминанием о долге, обещанием победы. Мьельнир разрывает строй ётунов. Битва сладка. Тор бьет не раздумывая, не отступая ни шага, не давая себе ни мгновения передышки. Молот гудит, врезаясь в живую плоть, кроша кости, ломая ребра и пробивая черепа. Инеистые великаны отбиваются отчаянно, с безумной обреченностью смертников. Тор вздрагивает, когда ледяное лезвие распарывает ему руку, но не останавливает замаха, и ётун перед ним падает в припорошенную снегом пыль. Бог грома идет вперед, к разрыву пространства, расчищая себе путь, и у него нет ни мгновения, чтобы оглянуться. Удар пробивает ему плечо вдруг, и ётун, высокий, с длинным шрамом через всю щеку, вырастает слева, заносит руку. Вместо меча у него – ощетинившаяся льдом ладонь. Тор отшатывается назад, силится поднять Мьельнир, кровь толчками вытекает из раны, лишая сил неожиданно быстро. Бог грома отступает еще, на полшага, и между ним и инеистым великаном встает вдруг Малекит. Все тело эльфа, как коконом, окружено Эфиром, подвижным и текучим, как вода, скрежещущим в воздухе подобно стеклу или металлу. Малекит протягивает руку, и Эфир срывается с ладони зверем, жаждавшим позволения, врезается ётуну в грудь, и тот падает навзничь. – Не трогай его, – предупреждает Малекит, и не ясно, кому обращены слова – Эфиру или Тору. – Пусть живет. Он идет вперед, несколько шагов до разрыва, и Тор собирает всю свою силу, чтобы идти рядом, заставить боль и слабость от ран отступить на время. Поле боя гудит за спиной, но, даже не прислушиваясь, Тор знает – его воины победят. Асгард не создан для ётунов, в тепле поднимающегося солнца лед их оружия тает, и сами они слабеют. Среди них нет колдунов, подобных Локи, и битва их была бы обречена, не появляйся из разрыва все новые и новые воины. Малекит собирает что-то из Эфира, плетет алые нити, скручивает спиралями и складывает в клубок, небольшой, глухо пульсирующий неизбывной силой. Когда он швыряет клубок в разрыв, с той стороны, из Ётунхейма, приходит эхо дальнего взрыва. Несколько ётунов вываливается из трещины в пространстве, но они не могут сражаться: у одного из них нет ноги, другой прижимает ладони к животу, и красное хлещет между пальцами, третий падает Тору под ноги, и спина его испещрена уродливыми глубокими ранами. – Не трогай их, – снова предупреждает Малекит. – С них хватит и без того. Он касается самого пространства на кромке разрыва, гладит медленно и ласково, и алые нити Эфира срываются с его пальцев, перехватывают края трещины, стягивают, сшивая подобно обычным нитям, которыми чинят одежду. Тор не подпускает ётунов к эльфу, да и не так много желающих помешать ему, и можно, наконец, обернуться назад, посмотреть на своих воинов и иномирских захватчиков. Все пространство перед тем место, где была разорвана ткань Мира, завалено поверженными телами. Большая часть из них имеет синюю кожу, густо выпачканную красным, но немало и воинов в золотистых доспехах Асгарда. Смотреть на это горько: слишком часто соседи начали пытаться атаковать Асгард. С едва слышным шорохом смыкается разрыв реальности, Тор чувствует это как утихающую пульсацию где-то внутри, сменяющуюся облегчением. – Завтра Эфир растворится в вашем воздухе, станет его частью, – говорит Малекит хрипло. – Не бойся, он уже не оружие больше, только орудие. Тор кивает растерянно – ему нечем отблагодарить эльфа, и нечего сказать своим воинам, но они окружают его, ждут, и Тор смотрит на каждого по очереди, а потом говорит ровно, не позволяя голосу дрожать, не позволяя себе ни мгновения сомнения: – Мы победили. Помогите раненым, достойно проводите тех, чей путь окончен. – Что делать с ётунами? – спрашивает один из воинов. Тор знает, что делать с ними: не брать пленных, убить всех до одного, раненых и тех, кто свалился от усталости. Сгрести в одну кучу мертвых и потерявших сознание, предать огню, который растопит лед. Ему стоит усилий сдержаться, приказать ровно: – Сначала займитесь асами. Самому ему остается только смотреть на то, как его воины исполняют приказ, и не вздрагивать, когда рядом останавливается Малекит. Эльф выглядит плохо, чернотой залегли круги под глазами и руки мелко дрожат, как после долгой тяжелой работы. Он стоит нетвердо и дышит хрипло и слишком громко. Тор знает, что нужно увести его, но некому поручить это: его воины заняты теми, кому помощь нужна больше, а самому ему не кажется правильным уходить сейчас. – Не убивай никого, – говорит Малекит вдруг. – Не добивай раненых. Собери их всех, окажи помощь и отправь обратно в Ётунхейм. – Зачем? – спрашивает Тор, но Малекит как будто не слышит его. – Составь договор и обещай им мир в ответ на соблюдения договора. – Между нами уже был договор, – дергается бог грома, но не может не признать, что Малекит прав, и правда эта важнее мечтаний о мести. – Вы нарушили его давно, – отмахивается эльф. – У них нет царя, они разрозненны и слабы. Им нужен мир сейчас гораздо больше, чем Асгарду. Так подари им этот мир, подари им милосердие. Обещай им мир в ответ на соблюдение договора – и поверь, они не нарушат ни одного пункта. – Почему ты так уверен? – бурчит Тор, хотя уже знает, как поступит. – Потому что никто по-настоящему не хочет умирать, – откликается Малекит негромко. Он молчит несколько долгих секунд, а потом продолжает: – Посади на трон Ётунхейма своего человека, кого-то, кому ты можешь доверять. И это завершит объединение ваших миров. Но началом все равно должен стать договор. Тор думает: «кого я могу посадить на трон в чужом мире?» Он прекрасно знает, кого. Ему не нужно даже спрашивать, почему Малекит говорит об этом, почему просит за других, за существ, которых видит впервые в жизни. Ясно и так: то, как поступит Тор сейчас с ётунами и с Ётунхеймом, будет негласным началом его царствования. Точно так же он поступит со Свартальфхеймом. И с любыми другими мирами, которые окажутся у него на пути. – Пожалуйста, Тор, – говорит Малекит, впервые называя бога грома по имени, и слышать отчаяние в его голосе невыносимо. Тор сжимает Мьельнир, прислушиваясь к щекотной и яростной его силе, а потом вскидывает руку, ловя молнию, и голос, усиленный громом, разносится по всему Асгарду. – Никого не добивать. Пленных ётунов поместить в подземные тюрьмы, раненым оказать помощь. Я займусь ими лично. Эхо его голоса еще гремит над миром, и асы косятся недоуменно, но Тор уже знает – никто не посмеет ослушаться его приказа. – Спасибо, – одними губами говорит Малекит. Тор подхватывает его раньше, чем у эльфа подкашиваются ноги. – Делай с ними что хочешь, – говорит Тору Один. – Они же твои пленники. Это могло бы быть шуткой, но взгляд Всеотца серьезен и нельзя понять, проверяет он сына или просто доверяет ему. Тор уходит из тронного зала в смятении: ответственность давит на плечи неожиданным грузом. Малекит спит беспокойным сном, Огун запрещает тревожить его – бог грома, привыкший к обществу эльфа, чувствует себя вдруг потерянным в собственном замке. – Забавно же мы привязываемся к бывшим врагам, – фыркает Локи, прежде чем подставить брату подножку. Тор не падает только чудом, но вместо обычной злости чувствует что-то вроде озарения. Он сгребает брата за воротник богато расшитых одежд и тянет за собой. – Эй, – возмущается Локи несерьезно, – это моя любимая рубаха, вообще-то. – Так я же ее не рву, – искренне удивляется Тор. После они проводят в библиотеке долгие дни и часы: Тор листает тяжелые тома, читает, разбираясь в хитросплетениях законов и особенностях составления договоров, Локи пишет ровным своим изящным почерком на двух языках: Асгарда и Ётунхейма. – Финиш и финал, – резюмирует он спустя неделю, посыпает чернила песком и сдувает его, превращая в золотистую пыль. Многочисленные черновики прыгают по библиотеке сложенными лягушками, вышагивают журавлями, порхают бабочками и птицами – Локи нравится чем-то занимать руки. Он складывает кривоногого волка, пока Тор читает окончательный вариант договора, и отправляет бумажного зверя охотиться за бумажными птицами. – Если так и дальше пойдет, то можно будет организовать тебе медаль на грудь: объединитель всего и вся, – болтает Локи. – Ты вроде не в застенках сидишь, а все никак не наговоришься, – бурчит Тор, вчитываясь в тоскливые формальные строчки. – И ленточку, – продолжает Локи весело. – Помолчи. – Хочешь, я тебе корону из бумаги сложу? Как у Одина? – Локи! Бог обмана смеется счастливо, и Тор коротко тыкает его кулаком в плечо, несильно, чтобы не причинить боли. Локи морщится наигранно и незло, и Тор чувствует вдруг, как откровение, что тончайшая хрупкая нить между ними становится прочным мостом. Они оба ставят подписи в договоре. Высокий ётун с длинным шрамом через всю щеку смотрит на Тора долго и цепко. У него красные глаза с черной точкой зрачка, и грудь перемотана крест-накрест чистым бинтом. – Ты еще не король Асгарда, – напоминает ётун. Голос у него шипящий, похожий на завывания ветра. – Но буду им, – отвечает Тор. Там, где раньше была бы злость, теперь только спокойная уверенность в своей правоте. Ётун смотрит на него еще несколько долгих мгновений, а потом опускает глаза на строчки договора. Он читает долго, шевелит искусанными губами, и Тор не торопит его. – Это очень щедро, – говорит ётун наконец, медленно. – Мне нечего предложить тебе взамен. – Это не обмен, – качает головой бог грома. – И ты не король Ётунхейма, чтобы предлагать мне что-либо. – Не король, – соглашается ётун. – Меня зовут Севир. Я был военачальником при царе Лафее. – А теперь ты собрал всех, кого смог, чтобы пойти войной на Асгард? – уточняет Тор, хотя и знает, что не стоит говорить об этом. – Каждый считает святой и оправданной только собственную войну, – выплевывает Севир. Именно это однажды говорил Тору Локи. Бог грома только сейчас по-настоящему понимает смысл этих слов. – Я потерял половину своих людей, – продолжает Севир. – Это немало. И немало есть того, что я мог бы предъявить тебе, принц. – Я мог бы сказать, что был не прав, – соглашается Тор. – Но это будут всего лишь слова. Мы наговорили достаточно и наделали достаточно, чтобы было, о чем сожалеть. Севир кивает медленно. – Я помню тебя, – говорит он неожиданно. – Помнил еще с тех пор, когда ты ввалился в Ётунхейм во времена царствования Лафея. Ты был ребенком тогда, и я не думал, что тебе суждено стать царем. Сейчас я думаю иначе. Я подпишу договор. Мы все подпишем. – Значит ли это, что вы будете его соблюдать? – уточняет Тор. – Мы – будем, – морщится Севир. – Но Ётунхейм огромен и наполовину пуст. Ётуны живут поселениями. Не ко всем из них у меня есть доступ, не во всех из них меня будут слушать. Я сделаю, что смогу. – Никто по-настоящему не хочет умирать? – повторяет Тор слова Малекита. Севир передергивает обнаженными плечами в глубоких рытвинах шрамов. – Если ты станешь царем и пойдешь войной на Ётунхейм, серьезной войной, а не глупой мальчишеской вылазкой, мы падем. Я бы этого не хотел. И я не хотел бы, чтобы мой дом превратился в выжженную пустошь, как Свартальфхейм. Если твой договор обещает мне защиту и сохранность моего дома – я согласен на него. Мне нечего больше сказать тебе, принц. Ётун замолкает, и Тор пытливо вглядывается в его лицо, в морщины в углах алых глаз, в шрамы на губах. Севир старше его намного – ровесник Одина. Тор думает, что ошибкой было бояться не понять их, чужаков из чужого, недружелюбного и холодного мира; понять Севира несложно: он смертельно устал от войны. Тор протягивает ему руку первым. У Севира ледяная ладонь, и после рукопожатия Тор берет ее в свои, держит долго, хотя и невозможно отогреть лед. Это смешно: они чужаки друг другу, и между ними вряд ли будет когда-то взаимопонимание и близость, но Севир не смеется и не отбирает руку. – Ты не похож на своего отца, – наконец говорит он. В его голосе Тору слышится благодарность. Когда за Малекитом приходят воины из личной гвардии Одина, Тор ничего не может им запретить. Молчаливые и немолодые, они не отвечают на его вопросы, окружают эльфа широким кольцом, конвоируют длинными коридорами дворца. «Что-то начинается», – думает Тор, шагая следом. Он ожидает, что Всеотец будет говорить с Малекитом в тронном зале, но гвардейцы провожают эльфа до личного балкона Одина, открывают перед ним тяжелые двери и закрывают за его спиной. А после уходят, и Тор уверен, что на двери наложено запирающее заклинание, изолирующее балкон от всего остального пространства. Он подходит ближе все равно, рассматривает вырезанные на дверном полотне сцены сражений, как рассматривал их в детстве, и не сразу осознает, что слышит голоса. Один и Малекит обмениваются приветствиями, длинными, официальными, и в голосе эльфа нет мягкости, которая мелькала так часто, когда эльф разговаривал с Тором. – Забавно, – говорит Малекит после длинной паузы, когда слова приветствий растворяются в тишине. – Столько трудов, чтобы вынудить меня использовать Эфир. – Посмотреть, для чего ты будешь его использовать, – поправляет его Один. Разговор обещает быть длинным, и Тор садится на пол у дверей, опираясь на них спиной, и почти не удивляется, когда рядом оказывается Локи. Брат прижимает ладони к дверному полотну, и в улыбке его мелькает безумие и жадность. Тор думает, что выглядит сейчас не лучше: им обоим слишком хочется узнать тайны Всеотца, слишком долго они оба не понимали, что происходит в Асгарде. За дверями слышатся шаги – Малекит двигается легковеснее Одина, – потом шаги стихают. – Вид отсюда хорош, – говорит эльф, – кажется, что весь твой мир лежит у твоих ног. Хотя это, конечно же, всего лишь обман зрения. Один хмыкает с долей насмешки, и Малекит продолжает светски: – Это стоило того, чтобы убивать приятеля твоего сына? Тор дергается от вопроса, вскидывается; ответ Всеотца заставляет его вскочить на ноги. – Ему стоило пойти в Ётунхейм сразу. Тору кажется – он способен выбить дверь одной только силой своего гнева, темнотой застилающего глаза. Локи перехватывает его с неожиданной силой, заставляет сесть обратно, обнимает, и руки его держат крепче кандалов. – Перестань, – шепчет бог обмана зло. – Угомонись же. – Он убил Фандрала, – рычит Тор невнятно. Боль накатывает на него вновь, и вновь он видит перед собой удивленное и растерянное лицо друга, который никогда больше не откроет глаза. Вновь быстрая река уносит прочь тело, вновь летит горящая стрела и вновь вспыхивает короткий пожар, чтобы душа Фандрала отправилась в Вальгаллу. И боль в груди там, где осталась пустота, вновь горит с новой силой. – Ты знал? – спрашивает Тор хрипло. – Не знал, – огрызается Локи, не разжимая рук. – Ты уже оплакал его. Молчи. Слушай. – Забавно, как легко меняются правила в твоем царстве, – говорит Малекит со злой насмешкой. – Не надеялся же ты, что я не пойму? – Не надеялся, – соглашается Один. – Останови меня, когда я ошибусь, – предлагает эльф и рассказывает медленно, уже без злости и смеха. – Ты подзуживал приятелей Тора пойти в Ётунхейм, а когда Тор отказался, убил одного из них, чтобы не оставить ему выбора. Ты знал, как отреагируют ётуны на вторжение. Ты подбросил им что то, некий артефакт, способный рвать пространство как ткань. Я видел их, их культура примитивна, у них не могло быть таких технологий. Ты хотел увидеть, что я сделаю, когда они нападут. – Ты слишком высокого мнения о себе, эльф, – говорит Всеотец неожиданно тяжело. – Я хотел увидеть, что сделает мой сын. Это был жестокий урок, но он справился. – Это был нечестный урок, – откликается Малекит горько. После они молчат. Локи молчит тоже, Тор чувствует его дыхание в своих волосах. Он отодвигает руки брата осторожно и садится прямо, снова привалившись спиной к дверям. – Жестоки твои пути, – говорит Малекит устало. – Ты повязал меня со своим сыном, вынудил быть его советником и защитником. Чего ты хочешь от меня теперь, царь Асгарда? Чтобы я был ручным псом твоему сыну? Давал ему советы и направлял руку? Это будет несложно, но так он никогда не станет царем. – Моему царству не нужен советник, – говорит Один тяжело, и Тор чувствует запах магии и силы, просачивающийся через дверное полотно. – Моему царству нужен союзник. – Я слушаю, – говорит Малекит ровно. – Дальше. И Всеотец начинает рассказывать, медленно и вдумчиво, так, как рассказывают легенды: – Сейчас мы сильнее всех в Девяти Мирах. Асы защищают те миры, что слабы и не способны защитить себя сами, такие, как Ванахейм или Мидгард. Долгое время мы сражались на их территориях с воинами из других миров. Из Ётунхейма, Муспельхейма или Хельхейма. Сейчас мы сильнее всех их: Муспельхейм связывает старый договор, Хельхейм закрыт для входа и выхода, Ётунхейм связывает новый договор. Но так будет не всегда. Вселенная меняется, развивается, растет. Раньше лишь Радужный Мост да лазейки давали возможность попадать в другие миры, но с каждым днем этих возможностей становится больше. Однажды корабли, подобные кораблям твоей расы, войдут в Асгард. – Это похоже на страшные сказки, которыми пугают детей, – хмыкает Малекит безразлично. – Нелепо бояться того, что может не произойти никогда. – Нелепо недооценивать технологии других миров, – укоризненно откликается Один. – Моя жена была провидицей. Она могла видеть будущее. И в том будущем, которое она видела – Асгард пал. По ту сторону дверей повисает молчание, тяжелое и гнетущее. Тор вслушивается изо всех сил, но двери слишком толсты, чтобы можно было различить звуки дыхания. – Мне не уберечь твой мир, царь Асгарда, – наконец говорит Малекит. – Я не смог уберечь даже свой. – Я не требуют от тебя невозможного, Малекит, – отвечает Один, впервые называя эльфа по имени, и, сказанное его голосом, это имя звучит иначе: строчкой из страшных легенд о чудовищах, которыми пугают детей. – Мне нужен союз со Свартальфхеймом. Союз с эльфами. – Союз со Свартальфхеймом? – переспрашивает Малекит. – С мертвецами? С призраками и тенями? Он начинает смеяться вдруг и смеется долго, со злыми нотами истерики, и Тор боится, что он заплачет. Смех эльфа не переходит в рыдания, просто обрывается, и Малекит интересуется подчеркнуто ровно: – Ну что ж, я слушаю, каковы твои условия? – Ты не веришь, – замечает Один и спрашивает уже с интересом: – Во что ты не веришь, Малекит? В то, что мне может быть нужна помощь, или в то, что мне нужна твоя помощь? – он не ждет ответа, продолжает мягко, но за мягкостью этой звучат возраст и сила: – Мои условия просты, Малекит: если мы заключим договор, я клянусь, что мы поможем восстановить Свартальфхейм и будем защищать его столько, сколько потребуется. Но за это, когда придет время, твои воины станут плечом к плечу с моими, чтобы отстоять Асгард. Малекит хмыкает без насмешки. – Почему же не верить? Верю. Осталось только понять, во что именно верить. Я говорил твоему отцу, твоему сыну, скажу и тебе: темные эльфы не были злобными чудовищами, которые пытались заполнить мир тьмою ради страдания других. Мы просто не можем жить в этом мире. А вы не сможете жить в нашем... или же придется пожертвовать многим. – Ты не перестанешь быть для меня чудовищем. Слишком много страшных историй о таких, как ты, пришлось на мое детство. Но мои сыновья видят дальше, чем я, – говорит Один, и Тор может представить, как он улыбается сейчас, мягко, но без доброты. – Ты слишком долго проспал, Малекит. Вы все слишком долго проспали. Почему ты думаешь, что Свартальфхейм мертв? Что его нельзя возродить и укрыть тьмой, которая не затронет другие миры? – Я был там, – резко огрызается эльф. – Черный песок. Ничего живого. И как ты укроешь тьмой один мир, если самая природа всех ваших восьми ядовита для моего народа? – Сядь, – говорит Всеотец вдруг. Его шаги тяжелы, и ножки кресел скребут покрытие пола с неприятным, слишком резким звуком. – Я тоже был там, – продолжает Один спокойно. – Ребенком. Не скажу, что мне не доставило радости видеть Свартальфхейм таким. Тогда. Сейчас радости мне это не доставляет, – Всеотец замолкает, прежде чем заговорить снова. – Есть миры, где почти не бывает солнца или не бывает его совсем. Как Хельхейм, например. Есть миры, где солнце не светит, чья сущность чужда остальным, как Ётунхейм. Я понимаю, тебе нравится думать, что Свартальфхейм особенный, что он отличается от остальных. Но попробуй представить, что это не так. – Это так, – упрямо повторяет Малекит. – Мы состоим из темной материи, и все, что содержит вашу... материю света отравляет нас. Воздух. Пища. Вода. Тор думает коротко, что отдал бы многое, чтобы не только слышать, но и видеть то, что происходит сейчас на балконе. Вряд ли в этом может быть хоть что-то интересное: скорее, Всеотец и Малекит просто сидят в креслах, и Асгард раскидывается перед ними на бесконечность вперед, и где-то на горизонте отражает свет солнца Радужный Мост. – Локи нашел древний артефакт ванов, который позволил мне дышать здесь без маски, не умирая, – говорит Малекит медленно, устало и безнадежно. – Но что делать с остальными? С детьми, которые будут рождаться? – Ты пришел в мой замок и предложил мне Эфир взамен на Свартальфхейм, помнишь? – спрашивает Всеотец лукаво. – Почему сейчас ты так упрямо доказываешь, что предложенная тобой же сделка невозможна? Эльф молчит, и Один подсказывает вдруг, мягко и ровно: – Купол, Малекит. Купол из чистой тьмы. Внутри которого будет ваш воздух, ваши пища и вода. Внутри которого не будет губительного для вас солнца. – Это звучит слишком хорошо, – откликается Малекит резко и быстро, слишком быстро для того, кто собирается торговаться. – И слишком много ты предлагаешь. Взамен ты хочешь наше оружие? Включая Эфир? – Да, как и было предложено изначально, – соглашается Всеотец и добавляет глухо: – Ты можешь отказаться. И твой народ умрет в холодном пустом космосе, а мой народ умрет через несколько тысяч лет под мечами воинственных, сильных и краткоживущих созданий. – Или мы вернемся снова, в следующее Схождение, – упрямо, сквозь зубы, проговаривает Малекит, но Тор уже знает, что он согласен – и что оба они, старейшие правители старейших миров, ждали этого разговора и этой сделки. – Нас не так много, всего несколько сотен тысяч. Нам понадобится время, даже под куполом, чтобы... восстановиться. У тебя есть это время? – Есть, – откликается Один. – Несколько тысяч лет. Не одна-две, скорее пять, может быть – шесть. Я уже говорил: мы готовы вас защитить. Точнее – мои сыновья готовы будут защищать твой народ так же, как сейчас защищают тебя. Странно – но эффективно. Все остальные пойдут на это, потому что я прикажу. У вас будет время. – Защита бывшим врагам. Защита в обмен на поддержку. Забавно, – хмыкает Малекит, и в голосе его только облегчение и усталость. – А теперь скажи правду, царь Асгарда: что грозит тебе и чего ты боишься настолько, что пришел просить о помощи чудовищ из тьмы... большинство из которых уничтожены давным-давно? Я просто хочу знать. Если мы будем союзниками, я должен знать, к чему готовиться. – Фригг видела корабли, – отзывается Один глухо. – Корабли, состоящие из множества деталей, спускающиеся на наши улицы и дома. Видела существ, лишь отдаленно похожих на людей, и оружие, лишь отдаленно похожее на то, чем мы сражаемся сейчас. Видела корабли, сбрасывающие черные ящики вниз, и там, где ящики касались земли, вспыхивали облака взрывов. У меня нет и не было повода сомневаться в том будущем, которое видела моя жена, но если у меня есть хотя бы крохотный шанс его изменить – я воспользуюсь им. – Даже если для этого придется заключить договор с чудовищами из тьмы? – усмехается Малекит. – Это небольшая цена, – говорит Всеотец. – Я не прошу ответа сейчас и не прогоню тебя из замка. Ничего не изменится в твоем положении здесь, но я буду ждать твоего решения. Подумай над моим предложением. – Зачем ждать, если ты и без того знаешь ответ, – отвечает Малекит нетерпеливо. – Я пришел сюда за этим предложением. Пришел, потому что ожидал, что у тебя есть технология, способная восстановить Свартальфхейм. Теперь я знаю, что не ошибся. Ты проверял меня – в этом было твое право. Сейчас, когда мы оба наигрались в политику, в ожидании нет смысла. Я согласен на договор. Я заключу его с твоим старшим сыном. Тор дергается, как от удара, и Локи выговаривает одними губами, с шальной улыбкой: – Вау. А он не так прост, как казалось. – Тор еще не король, – напоминает Один. – Но будет им, – легко откликается Малекит. – Мы связаны с ним, как связаны звенья цепи. Выйдя против ётунов, я защищал не Асгард, я защищал его. – Я должен был короновать Тора несколько лет назад, – говорит Всеотец вдруг. – Он не был готов тогда стать царем. Не стоило давать ему надежды. – Сейчас он готов, тебе ли не знать, – скрипят по полу ножки отодвигаемого стула. – Я устал от этого разговора и от твоей магии. Если ты согласен на мои условия, я предпочел бы начать строительство купола как можно скорее. Один не отвечает, и как Тор не прислушивается – не может различить ни звука. – Прикажи своим людям проводить меня, – наконец говорит Малекит. Двери распахиваются вдруг, и Тор с Локи валятся на спины, под ноги Всеотцу и его спутнику. – Мои сыновья проводят тебя, – говорит Один. В углах губ Малекита мелькает улыбка. – Ты знал, – говорит Тор зло, останавливаясь в дверях темных покоев Малекита, умышленно не вступая внутрь, как будто эта территория запретна. – Мой отец убил моего лучшего друга – и ты знал об этом. – Догадался, – поправляет его эльф. – Не сразу. Не стоит почитать меня всевидящим. Он садится на край кровати тяжело, свешивает руки между колен. Он не похож сейчас ни на короля, ни на воина – только на очень усталого старика. Локи проходит следом, опускается в кресло у постели – молчаливым свидетелем их разговора. – Ты знал! – рычит Тор, теряя терпение. – Жизнь Фандрала – не разменная монета! Как вы привыкли, тысячелетние короли, играть чужими жизнями! – Зачем ты мне этого говоришь? – спрашивает Малекит без интереса. Он медленно стаскивает сапоги и так же медленно ложится на постели, складывая на груди руки. Тору хочется схватить его за плечи, встряхнуть, заставить смотреть на себя, но он не двигается с места, сдерживая свой гнев. За плотными шторами западных покоев гремит гром и слышится шум дождя. – Твой отец спланировал твою жизнь с того момента, как я переступил порог этого дворца, – говорит Малекит медленно и негромко, вынуждая вслушиваться в звук своего голоса. – Не думаешь же ты, что было хоть что-то, скрытое от его взора? Если бы я атаковал кого-нибудь из живущих в замке, не важно кого, я был бы мертв. Если бы я использовал Эфир против тебя, я был бы мертв. Если бы я не встал на твою сторону в битве с ётунами, я был бы мертв. У тебя было… больше разнообразия. – И ты знал, что все будет так? – спрашивает Тор сквозь зубы. – У всего есть своя цена, – откликается Малекит неохотно. – Я хочу вернуть целый мир – это стоит недешево. Он молчит, и Тор переступает на месте, а потом подходит ближе, чтобы присесть на край постели. Дождь за окном становится тише, и гром гремит уже едва слышно – в отдалении. – Теперь я понимаю, почему все вокруг убивают своих отцов, – бурчит Тор в отчаянии, наблюдая краем глаза, как обиженно дергается Локи. – Мне нечего сказать в защиту Одина, – говорит Малекит и смотрит Тору в глаза долго и серьезно. – Ты – будущий король. Если тебя не устраивает политика Асгарда, в твоих силах изменить ее. Сказать проще, чем сделать. Тор все еще не король, и хотя они заключают договор с Малекитом, ни для кого не секрет, что Один может аннулировать его в одночасье. Локи забирает в Свартальфхейм ванов и ученых Асгарда, рисует движущиеся планы на огромных листах, по нескольку раз на дню заставляет Хеймдалля открывать Радужный Мост. Тор появляется в Свартальфхейме несколько раз, наблюдает, как на маленьком, размерами не больше Асгардского дворца, пятачке разворачивается новый мир. Как тянется купол из тьмы, сотканный из Эфира и чистой магии, накрывает небо квадрат за квадратом, и работа эта кажется бесконечной. – Терраформирование, – говорит Малекит и улыбается бледно и счастливо – Тор впервые видит его таким. – Изменение климатических условий для приведения атмосферы и экологии в состояние, пригодное для жизни. – Стало не намного понятнее, – бурчит Тор. – Мы закроем куполом город, – продолжает Малекит, будто не слыша. – Маленький, примерно на тридцать тысяч человек. Тогда можно будет спустить сюда Ковчег. Потом будет легче – я буду не один. – Ты и так не один, – Тор кивает в сторону ванов, сгрудившихся толпой у края купола. Малекит качает головой. – Они другие, и их магия другая. Они стараются, но по-настоящему построить мир для эльфов могут только эльфы. Я верну сюда ученых, инженеров, строителей. Тех, кто достаточно силен, чтобы владеть Эфиром, тех, кто умеет строить дома и дороги, вызывать из-под земли реки и давать деревьям рост… Даже один город непросто воскресить из пепла. – Сколько всего Ковчегов? – спрашивает Тор. – Шесть, – откликается Малекит быстро и, помрачнев, добавляет: – Было. Сейчас пять. Тор открывает было рот, но Малекит качает головой. – Не нужно. Я знаю, что ты думаешь: меня нужно было остановить, и ты сделал это так, как умел. Мы уже говорили об этом, ты не скажешь ничего нового. – И унять твою боль я тоже не смогу, – повторяет Тор то, что однажды говорил ему Малекит. Эльф улыбается бледно. – Поговори с отцом, – предлагает он. – Ты ненавидишь его, и ты вправе чувствовать ненависть, но все равно – поговори с ним. – Это ты сделал так, чтобы мы могли подслушать ваш разговор? – перебивает Тор. – Нет, – качает головой Малекит. – Один. Тор оттягивает разговор со Всеотцом, как только может, и в гуще событий это несложно. Раз в десять дней в Асгард приходит Севир, и Хеймдалль кривится каждый раз, открывая Радужный Мост на его зов, но не трогает военачальника ётунов. Ни разу Севир не приносит хороших вестей. – Мне не сдержать их, – говорит он Тору. – Междоусобицы и грызня за власть истерзали мой народ. – Почему ты думаешь, что король все исправит? – восклицает Тор в сердцах. – Потому что коронованному королю в Ётунхейме даруется истинная магия Мира, – говорит Севир, и что-то меняется в его голосе, звучит ветром и льдом, и холодная поземка струится по полу дворца, собираясь снегом в углах. – Если Ётунхейм примет Короля, никто не посмеет оспорить это решение, никто не посмеет покуситься на его жизнь. – Локи же посмел, – бурчит Тор. Севир смотрит ему в лицо алыми своими глазами. – Догадываешься, почему? – спрашивает он. В малой зале они только вдвоем, и потому Локи не стесняется в выражениях. Тор сидит в большом кресле, положив ладони на позолоченные подлокотники, но ощущает себя сидящим на троне. – Нет, – говорит Локи. – Ты не заставишь меня. – Нет смысла в договоре, если мы не сможем держать Ётунхейм в узде, – миролюбиво откликается Тор. – Мне некого больше посадить там на трон. – Посади Севира, – огрызается Локи. Тор качает головой. – Ётунхейм убьет его. Это древний мир с древними законами, жестокими, но справедливыми. Сын короля, убивший короля с разрешения Ётунхейма – сам становится королем. – Как у тебя все складно, – бурчит Локи, но раздражения в его голосе уже меньше. Тор думает, что его брат не готов к такой ноше. Локи легко было убивать Лафея, легко было мечтать о троне, потому что не было никакого шанса получить трон. Младшему принцу никогда по-настоящему не была обещана корона – и он всегда знал об этом. А теперь Локи попросту не знает, что делать, когда его заветное желание становится вдруг явью. – Нет никого, кто мог бы занять место на троне Ётунхейма, – говорит Тор, – кроме тебя. – Потому что убивший волка сам становится волком? – щерится Локи. Это что-то из старых легенд – Тор помнит их смутно. Зато хорошо помнит другое. – Потому что новым королем становится сын старого, – отвечает он брату. Локи обходит залу по кругу, мечется загнанным зверем. – Я не знаю, – говорит он наконец отчаянно. – Я не готов. Я не смогу. Я не… Когда он останавливается перед богом грома, у него дрожат губы. Тор убирает руку с подлокотника, давая Локи сесть, с нажимом проводит ладонью по спине брата, успокаивая. – Я не могу тебе приказать, – говорит Тор мягко, не убирая руки. – Могу только просить. Мне нужен союз с Ётунхеймом, но еще больше мне нужен брат. Он замирает и сидит, не зная, что говорить еще – и так сказал слишком много, намного больше, чем собирался. Локи нетерпеливо поводит лопатками, подставляется под ладонь. – Продолжай, – просит он и, когда Тор снова принимается водить рукой по его спине, договаривает. – Я подумаю. Он соглашается через два дня. Ётунхейм изменчив и холоден, поверхность его меняется постоянно, вздымаются ледяные вершины, рассыпаются искрами льда горы, трещины полосуют равнины, и ущелья наполняются водой, которая застывает в одночасье. Королевский замок в Ётунхейме – огромная пещера, продуваемая всеми ветрами, не защищенная от снега. Потолок ее образуют вершины колонн, а пол вымощен кусочками льда, складывающимися в подвижный узор. Стоящий на возвышении трон тоже сделан из чистого льда, переливающегося в неверном свете Ётунхейма разноцветными бликами. Здесь холодно, и Тор никак не может привыкнуть к этому, но не морщится и не кутается в плащ. Он стоит на шаг впереди, и никто не равняется с ним, как будто только у него есть это право. Зал полон ётунов, молодых и старых, высоких и низких, мужчин и женщин. Тор видит даже нескольких детей, высоких, красноглазых и уже украшенных шрамами. За спиной Тора стоят Один и Малекит, правители Ванахейма кутаются в отороченные мехом плащи. Локи стоит перед ними, на возвышении, и больше не прикидывается Асгардским принцем. Кожа его отдает синевой, алым блестят глаза, и скулы расчерчены шрамами, глубокими и странными, как лица всех ётунов. Тор вглядывается в лицо брата пытливо, и Локи улыбается ему коротко и мимолетно – углами губ. – Локи Лафейсон. Ты сын Лафея, и ты убил его, – говорит Севир, останавливаясь за спиной Локи. – Убивший короля – становится королем. Сын короля – становится королем. Так звучит наш закон. Он берет Локи за плечо, вынуждает сесть на высокий трон. Локи вскидывает голову гордо, но Тор видит, как дрожат его руки, прежде чем лечь на подлокотники из резного льда. – Пусть Ётунхейм выберет своего Короля, – говорит Севир ритуальную фразу, прежде чем опустить тяжелую корону на голову Локи. Корона сложена из ветвей Иггдрасиля, спящих под слоем льда. У всех Королей Девяти Миров короны из Мирового Древа, и Тор думает мимолетно, почувствует ли он сам когда-нибудь тяжесть подобной короны на голове. – Правь мудро, – говорит Севир Локи. Бог обмана кивает медленно – от ледяной короны по его волосам расползается иней. Ветер и снег затихают на мгновение, а потом занимаются с новой силой, ломая преграды, и трещат едва слышно основы колонн и стен королевского дворца. Когда Локи поднимается с трона, на нем нет больше зеленых с золотом одежд Асгарда, только синие с серебром цвета Ётунхейма. Белый плащ, отороченный снегом, укутывает его плечи, а в руках сияет посох изо льда, символом магии и силы. Корона прорастает ледяными ветвями на его голове, нащечниками шлема спускается на скулы, разрастается причудливыми узорами. – Да будет так, – говорит Локи. Без Локи Асгардский замок совсем пустеет. Тор ходит длинными коридорами, отстроенными заново и потому блестящими непривычно. Он чувствует себя потерянным и ненужным, забытым, не нашедшим своего места в мире. В Свартальфхейме идут работы, но Тор ничего не понимает в магии и терраформировании, о котором говорил Малекит, и нет смысла соваться туда слишком часто. В Ётунхейме затишье, и Локи не нужна помощь: магия мира сильна, и ее поддержки достаточно, чтобы держать в узде разрозненных ётунов. Тор касается ладонью нового барельефа, изображающего битву с темными эльфами, последнюю, недавнюю битву, и идет вперед, не вглядываясь в вырезанные изображения. Он сам не замечает, как доходит до личного балкона Одина. – Я уж думал, ты никогда не придешь, – говорит Всеотец. Он сидит в кресле с высокой спинкой, и Асгард раскидывается перед ним, как на ладони. Тор проходит вперед, опирается на нагретые солнцем широкие перила балкона, вглядывается в царство, которое уже считает своим. – Так не выносишь отца, что даже не смотришь на него? – спрашивает Один негромко. – Ты использовал меня, – пожимает плечами Тор. – Убил моего друга. Взвалил на меня ответственность за пленного короля. Вынудил посадить родного брата на трон Ётунхейма… – Разлучил тебя с твоей смертной женщиной, – подсказывает Один. Тору хочется ответить на это пощечиной, но он заставляет себя медленно разомкнуть пальцы, до боли сжавшие перила балкона. – Мне нечего тебе сказать, – говорит он Всеотцу негромко. – И я зря пришел сюда. – Посмотри на меня, – просит вдруг Один, мягко. И Тор думает: несложно сделать это, прежде чем уйти. Всеотец постарел. Глубокими тенями залегли морщины вокруг глаз и губ, белок единственного глаза исчертили алые нити порвавшихся сосудов, и старчески опустились плечи. Тор не видел отца таким никогда. – Мне нужен был кто-то, кто объединил бы моих сыновей, – говорит Один медленно и мягко, заклинанием из старых книг. – Стал для них тем, кем я не стал. Малекит подходил. – Малекит – полумертвый правитель вымершей расы! – рявкает Тор, но уже понимает – он цепляется за соломинку. Всеотец знает его слова наперед, нет смысла спорить с ним. – Ты доверился ему, – продолжает Один. – Больше, чем доверялся когда-то мне. На это Тору уже нечего ответить. – Сложно объединиться во имя защиты дома, которому ничего не угрожает, – продолжает Всеотец все так же негромко и ровно. – В Асгарде не было настоящей войны с тех пор, как я забрал Локи из Ётунхейма. Были лишь мимолетные стычки. Нужно было что-то большее. Что-то, ради чего вы с Локи оставили бы грызню, что-то, что заинтересовало бы вас обоих одинаково сильно. Малекит был слаб и не мог за себя постоять, и этого было достаточно, чтобы в тебе проснулась ответственность. Он был чудовищем из мира, которого больше нет – и этого было достаточно, чтобы в Локи проснулось любопытство. – Ты все рассчитал, – выдыхает Тор растерянно. Один не соглашается, но и не опровергает – в этом нет нужды. В Асгарде нет ничего, что его царь не рассчитал бы наперед. – Если бы ты пошел на Ётунхейм сразу, не пришлось бы убивать Фандрала. Но ты оказался разумнее, чем я ожидал, – Всеотец вздыхает, но Тор не верит больше его вздохам, не верит в искренность его слов, хотя и понимает, что они правдивы. – Я совершил много ошибок в отношении тебя, – говорит Один наконец и смотрит сыну в лицо единственным своим глазом. – Я обещал тебе то, к чему ты не был готов. А потом наказал за неготовность. Но теперь ты готов. – К чему? – спрашивает Тор, и голос его дает слабину, срывается хрипом. Он знает ответ. Он не готов к этому ответу. – Стать королем Асгарда, – говорит Всеотец. Все выглядит скорым лишь на словах, на деле же идут годы, а Один не спешит передавать сыну корону. Неприкаянный, Тор занимается тем, чем положено заниматься наследному принцу, достаточно взрослому, чтобы не искать войн: обучением. Он проводит в библиотеке долгие часы, возвращает в замок учителей Всеотца, законников, миротворцев, советников и жрецов; учит языки Девяти Миров, наречия и диалекты. Тор уже не подросток, чтобы искать битвы, жаждать выплеснуть адреналин, с восторгом крошить чужую плоть. Он становится старше, мудрее, говорит с Севиром на родном его языке, появляется в Свартальфхейме с теми, кто способен помочь. Он делает все, чтобы день от рассвета и до заката промелькнул быстрее; устает так, чтобы спать без сновидений, чтобы, засыпая, не возвращаться к мысли, которая не дает ему покоя: Всеотец опять втянул его в свою игру, в которой выиграли все, кроме него. Осознавать это – мучительно. Во дворце становится все пустыннее: Огун с семьей возвращаются в Ванахейм, Локи почти не появляется в Асгарде, предпочитая встречать брата в собственном замке в Ётунхейме, Вольштагг становится начальником стражи дворца, и ему не до былых развлечений. Чаще всего во дворце Тор встречает Сиф, они ведут тренировочные бои, и невысказанное между ними стоит стеной, разделяя. Ему кажется: стоит начать разговор, и его будет уже не остановить. Но однажды тренировочный бой оканчивается ее победой, и Сиф прижимает лезвие меча к горлу бога грома. – Последнее слово, – улыбается она легко, как когда-то раньше, когда они были молоды и беспечны. – Будешь моей? – спрашивает Тор – и это намного больше, чем слово. Ее рука дрожит, и лезвие касается кожи. Тор чувствует каплю крови, текущую по горлу вниз и впитывающуюся в ворот рубахи. Стоит пошутить, сказать что-нибудь, чтобы сгладить неловкость. Сейчас Тору больше, чем когда-либо, не хватает Фригг. Его мать знала толк в любовных делах. Она во всем знала толк. – Разве этот вопрос требует ответа? – спрашивает Сиф, и в ее голосе больше нет мягкости. – Легенды гласят: я буду твоей женой. Разве им нужно мое согласие? – Оно нужно мне, – отвечает Тор твердо. Сиф смотрит на него долгим взглядом, не мигая, а потом убирает меч в ножны. – Твое сердце всегда было занято чем-то другим, – говорит она устало. – Войной. Местью. Смертной. В нем не было места для меня. – Но ты ждала? – спрашивает Тор осторожно. – Я была, – отвечает Сиф твердо. – За твоим плечом. Она не протягивает ему руки. – Она отшила тебя? – спрашивает Локи, и восторг в его голосе неприкрытый. – Я пришел просить совета, а не выслушивать твои насмешки, – бурчит Тор. Покои Локи в Ётунхейме огромны и холодны. Выстроенные из тонкого льда, они сходятся полукругом к потолку, и через него, причудливо искажаясь в гранях, радугой пробивается свет. Все здесь изо льда или снега, или черного не то камня, не то дерева, твердого и холодного. Брат, разодетый в синее с серебром, красуется перед огромным зеркалом, едва слушает Тора. – Скажи мне что-нибудь дельное, Локи, – просит Тор. – Ты – феноменальный эгоист, – охотно отзывается бог обмана. – Достаточно дельно? Тор бессильно скрипит зубами, перехватывает узкое запястье проходящего мимо брата, морщится от обжигающего ётунского холода. – Не собираешься же ты бить короля? – ощеривается Локи тут же. – Вообще не собираюсь тебя бить, – вздыхает Тор, берет его руку в ладони, царапается о льдистые кольца. Кожа Локи смертельно холодна, и на ладони пульсируют шрамы, обычные для всех ётунов, посиневшие ногти отросли и по-звериному загнуты вовнутрь. Тор не выпускает его руку, гладит кончиками пальцев тыльную сторону ладони; Локи со вздохом набрасывает асгардскую маску, и кожа его теплеет. – Любовь – это не магия, – говорит он Тору негромко. – Это не что-то, что ты можешь потребовать. Это не что-то, на что ты имеешь непреложное право. Сиф – не твоя пленница, и она не обязана выполнять твои желания. Чтобы быть с ней, недостаточно этого хотеть. – Но я столько делаю! – возмущается Тор растерянно, и Локи смеется. – Ты столько делаешь для себя, – продолжает он с нажимом, отсмеявшись. – Но ты ничего не делаешь для нее. Тор вспоминает вдруг подземный транспорт в Мидгарде и какую-то девушку, навалившуюся на него при слабом толчке. Эта девушка отдала бы многое, чтобы быть женой бога грома. Немало девушек в Девяти Мирах хотели бы быть королевами Асгарда, готовы были бы бросить все ради легендарного бога. Даже в Асгарде, объяви Тор о поисках невесты, ко дворцу стекутся толпы. – Ты хоть любишь ее вообще? – спрашивает Локи. Тору кажется, что ответ на поверхности и нет ничего проще. В действительности же он понятия не имеет, что значит любить кого-то. – Я хочу прожить с ней жизнь, – отвечает он брату. Следовать совету Локи непросто, но Тор старается изо всех сил: устраивает охоты, организует балы и приемы, проводит с Сиф время, разговаривает с ней и советуется – но от всего этого веет фальшью, и они оба чувствуют это. Тор думает: у него нет шанса, пройдут еще тысячи тысяч лет, прежде чем она смилостивится к нему. Когда из Ётунхейма приходит гонец, – не Сивир, другой, высокий и тонкокостный ётун, – Тор почти рад ему. Локи зовет его в Ётунхейм, не на охоту ради развлечения – на бой. «Возьми изголодавшихся по битве», – пишет он изящным своим почерком. Тор выбирает четырех человек из своей охраны и – Сиф. Локи встречает их не во дворце, на широкой площадке перед ним, и инеистые великаны стоят за его спиной. – Мы идем убивать чудовищ. Не ётунов, настоящих чудовищ, – говорит он. – Ты не справился бы без нас? – спрашивает Тор тихо, так чтобы слышал только Локи. Он устал от насмешек брата, и сейчас, когда сердце его не на месте, они ранят сильнее обычного. – Твой молот хорош, – улыбается бог обмана. – Идемте. Я знаю лазейку. Он ведет их через метель и буран, взявшиеся ниоткуда, через пролом в громаде льда, узкий настолько, что идти можно только вдвоем – плечом к плечу. Тор идет рядом с Локи. – Ётунхейм – старый мир, – рассказывает бог обмана. – Здесь живет немало существ из числа тех, что вымерли во всех остальных мирах. Мы стараемся не трогать их, а они не трогают нас. Но некоторые из этих существ… неразумны. – На что они похожи? – спрашивает Тор. – На динозавров, – отвечает Локи тут же и довольно ухмыляется недоумению брата. – Были в Мидгарде такие зверюшки, давно, тебе разве Джейн не рассказывала? Здоровенные, тупые, с огромными зубами, толстой шкурой и вот этим вот всем. Потом вымерли. Тор кивает, стараясь выглядеть заинтересованным. – Они оставили кладку рядом с одной из наших деревень, – продолжает Локи. – Никто не заметил, потому что у нас тут несколько лет была междоусобица, пока все не наладилось – ну да ты знаешь. А недавно все это добро вылупилось, налопалось местных жителей и начало активно безобразничать. Так что стоит уменьшить их поголовье, пока они до следующей деревни не добрались. Тор берет брата за плечо, сжимает, говорит твердо, не спрашивая, утверждая: – Вы бы справились и без нас. Локи кивает согласно. – Я скучал по тебе, – говорит он просто. Когда они выходят из расщелины, над их головами мерцают другие звезды. – Будьте готовы, – предупреждает Локи хмуро. Динозавры появляются из ниоткуда, вздымаются из снежных барханов, разбуженные голосами. Они похожи на огромных ящеров с кожей серой, как камень, затвердевшей от холода. Их клыки длинны и остры, ножами мерцают в неверном свете Ётунхейма. – Это дети, – поясняет Локи, выщелкивая магию с ладоней. – Но скоро появится родитель. Гора неподалеку оживает, оказываясь еще одним динозавром – и он на порядок больше своего потомства. В его белых, затянутых пленкой глазах плещется чистая ярость. Локи отступает в сторону, давая Тору замахнуться, и молнии скачут с Мьельнира, отражаясь от толстой кожи чудовищ. Потом закипает бой. Тор счастлив, как не был счастлив давно, как будто после тысячи лет в пустыне наконец-то напился ледяной воды. Бой кипит в его крови, кровь динозавров замерзает всплеском, рассыпается осколками, и снег тает в воздухе раньше, чем достигает кожи. Скоро не остается ни одного из детенышей чудовища, и взрослая тварь начинает биться яростнее, отчаяннее, с обреченностью смертного существа, потерявшего все, что было ему дорого. Она не дает к себе подойти. – Подсади меня, – просит Тора Сиф. Ее волосы спутаны, и голос хрипл от криков, на ее мече – толстая корка крови, застывшей крупицами, синими и алыми, а в глазах плещется восторг и веселье, дикое веселье хорошей битвы. Тор сцепляет пальцы, дает Сиф ступить и подбрасывает воительницу в воздух, и она вся становится оружием, как рука становится продолжением меча. Она не проиграет и не отступит. Лезвие ее меча врезается в глаз чудовища, пробивая насквозь, и тварь бьется одержимо, пытаясь избавиться от боли, освободиться. Сиф не дает ему такой возможности, вытаскивает меч, чтобы вонзить сызнова – в другой глаз. Динозавр дергается еще несколько долгих секунд, дрожит в предсмертной агонии, а потом замирает, чтобы грудой камня обрушиться на землю, сотрясая скалы. Сиф спрыгивает в снег невесомо и легко – не нужно ее ловить. – Добрая битва, – говорит она счастливо. – Добрая битва, – соглашается Тор. Вечером в малой зале они рассказывают о бое измотанному делами Вольштаггу. Вольштагг сжимает в руках неизменную курицу, завидует шумно, и Сиф не сидится на месте: она ходит кругами по малой зале, размахивает руками, рассказывает в красках каждое движение воинов – и Тор счастлив видеть ее такой. Сам он почти все время молчит, жует мармелад из Ётунхейма – малиновый, с крупицами льдинок – и улыбается едва заметно. – Хорошо вам, – бурчит Вольштагг. – А у меня то один заболеет, то другому к родне охота, то третьему за свадьбу платить надо, и он хочет лишний раз подежурить. Никакого порядка. – В следующий раз тебя позовем, – обещает Тор. Вольштагг отмахивается: – А оболтусов моих на кого оставить? Он бурчит еще немного, доедает курицу и мармелад, а потом уходит, довольный собой и друзьями. Тор остается с Сиф. За резными окнами сгущается мгла, и в неверном свете свечей тени жмутся по углам, подслушивая. Это время тайн и откровений, время говорить правду и ждать правды в ответ. – Я думал, что знаю всех вокруг, – говорит Тор медленно, боясь оступиться так, как не боялся никогда в жизни. – Знаю своих друзей, догадываюсь, о чем они думают и чего хотят. Что ими движет, к чему они стремятся. Сиф приподнимает брови с любопытством, но не перебивает его и ничего не спрашивает. – Но на самом деле я не знаю тебя, – продолжает Тор неловко. – Это несложно, – улыбается Сиф и идет к нему, и Тору кажется, что весь мир вокруг сужается в линию между ними, и нет ничего вокруг. – Я много думал об этом, – говорит Тор, будто только если он будет говорить – она будет идти к нему. – О том, что любовь – это не только чувство и не только обещание. О том, что недостаточно только хотеть чего-то. Любовь – это движение, действие, знание, доверие. Я смотрел на тебя сегодня и понимал, что единственное, чего я хочу – узнать тебя. Тор обрывает себя на полуслове, потому что Сиф оказывается вдруг совсем близко, кладет ладони ему на плечи, наклоняясь, и от нее пахнет металлом, снегом и малиновым мармеладом из Ётунхейма. – Ты расскажешь мне? – спрашивает Тор едва слышно. Сиф наклоняется ниже, и ее дыхание обжигает Тору губы. – Я покажу, – обещает она. Подготовка к свадьбе занимает немало времени, хотя еще не объявлены даты. Тор не успевает заметить, когда все изменилось так сильно, и теперь слишком много дел требуют его внимания постоянно. Кажется, еще недавно он был мальчишкой, сбегал в Мидгард, организовывал локальные войны, играл в наследование престола, до которого было так далеко. – Я короную тебя после свадьбы, – говорит Один, но Тору нечего ответить отцу. Он будет королем рано или поздно, это его судьба и его предназначение, и нет смысла переживать об этом. Знание это спокойно и ясно, деревом разрастается в груди Тора, и он не чувствует ни злости, ни разочарования из за очередной отсрочки. Больше он не избегает Всеотца, и иногда они встречают рассвет вдвоем, на личном балконе Одина. Смотрят, как солнце золотит крыши строений Асграда, как вспыхивает теплыми красками Радужный Мост. Когда приходит весточка из Свартальфхейма, Всеотец качает головой. – Иди один, – говорит он сыну. – Малекит не захочет видеть меня. У него есть это право. – Неужели тебе не любопытно? – искренне восклицает Тор. Один улыбается мягко и ласково, как улыбался, когда старший принц был ребенком, говорил бездумные глупости. – Ваше объединение тысячекратно важнее моего любопытства, – тяжело падают слова. – Иди. Тор отправляется один. Он давно не был здесь, и Малекиту есть чем удивить его. Свартальфхейм не похож больше на мертвый, искореженный мир, каким Тор запомнил его. В самом центре серой пустыни, пылью застилающей глаза, под больным затуманенным солнцем, раскинулся полукруг чистой тьмы, такой черной, что слепит глаза. Он пульсирует едва заметно, мерцает алыми искрами Эфира, дышит, чуть вздрагивая, и поверхность его похожа не на камень, а на растянутую в самом воздухе черную воду. Это напоминает купол над медицинским комплексом, который делал для Малекита Локи, только в тысячи раз больше. – Потрясающе, да? – спрашивает Огун, оказываясь рядом, и Тор кивает согласно. – Потрясающе. Они не виделись давно, Тор обнимает Огуна крепко, хлопает по спине – передышке в несколько лет никак не повлиять на их дружбу, и Огун все такой же крепкий и улыбчивый, весь сотканный из тайн своего народа. Он отстраняется и высыпает на ладонь горсть ягод, черных как смоль и удивительно круглых, похожих на ограненные водой камни. – Съешь это, – предлагает он Тору. – Без этого ты не сможешь там дышать и ничего не увидишь. – Там правда так темно? – удивляется бог грома, подозрительно рассматривая ягоды. Огун улыбается лучисто и хитро. – Там нет ничего, кроме тьмы, – заверяет он. Вкус ягод не сравним ни с чем, что Тор пробовал когда-либо раньше. Пепел, кровь и воспоминания – ни капли сладости. Тору кажется, что в этом есть что то символичное. Небо меркнет над его головой, и несколько мгновений после, пока пепельный вкус еще держится во рту, бог грома ничего не видит, а потом что-то происходит с его глазами, как будто количество цветов вокруг увеличивается многократно. То же происходит и с остальными органами чувств, и в этом водовороте трудно не зажмуриться и удержаться на ногах. Огун кладет руку ему на плечо, говорит мягко, и в его голосе в миллиарды раз больше звуков и интонаций: – Это обычная реакция. Вдохни, выдохни. Сейчас ты привыкнешь. Привыкнуть выходит не сразу. Тор старается изо всех сил, вдыхает медленно, оглядывается вокруг, подолгу рассматривая предметы: купол, состоящий из мириады крохотных ячеек, из множества множеств оттенков черного, солнце, собранное из золотых и серебряных чешуек, небо, сложенное, слой за слоем, из полос тончайшей многоцветной пленки. – Эльфы видят так? – догадывается Тор. Огун согласно кивает. – Пойдем, – предлагает он. – Скоро прибудет корабль. Они проходят купол насквозь, как если бы он был создан из воздуха или из воды, практически не чувствуя сопротивления. Внутри купол ячеистый, как сеть, и пульсация его заметнее. Тор полагает, что внутри будет ночь, но в действительности под покровом купола оказывается едва ли не светлее, чем снаружи, там, где теплится искореженное, запорошенное пыльными тучами солнце. – Это не свет в полном смысле этого слова, – объясняет Огун. – Это скорее… изнанка тьмы. Ты видишь в ней, и твой мозг воспринимает это как освещение. – Ты зря говоришь столь умными фразами, – раздается совсем рядом насмешливый голос, Тор узнал бы его из тысячи голосов, – что и половина их не доходит до мозга моего брата. Рука Тора так и тянется отвесить Локи затрещину, и приходится заложить руки за спину – величественный, у Всеотца подсмотренный жест. Локи скалится довольно, радуясь удачной шутке. Ему идут королевские одежды Ётунхейма, и причудливо вырезанные льдинки, вплетенные в его волосы, ласково звенят при каждом шаге. Локи красив красотой счастливых, и приятно смотреть на него теперь. – Пойдемте, – командует он. – Малекиту не до нас и будет не до нас какое-то время. Я все жду, когда он свалится от усталости – это будет закономерным завершением сегодняшнего дня. Тор думает, что нужно одернуть брата, но вместо этого просто берет его за руку, и Локи не отбирает ладонь. Бог грома не представляет, как именно Малекит общается с сородичами, как посылает им сигналы, но уверен: они верят ему, как верили всегда. Они прилетят, и впервые за много лет их встретят не разрушения и свет. Когда над головой вдруг рождается звук, Тор не сразу понимает, что его издает, понимание приходит чуть позже, когда сквозь пленку купола Тор видит контуры корабля. Ковчег эльфов огромен и отсюда, с земли, кажется невероятно громоздким и неповоротливым. И от этого еще удивительнее видеть, как точно невидимый пилот сажает корабль на самой границе купола, и тот сначала прогибается, а потом обхватывает Ковчег, врастая в саму структуру поверхности. Это красиво и жутко: тончайшие полосы истинной тьмы, пронизанные искрами Эфира, обнимают корабль, прорастают внутрь, становясь единым целым, и когда распахивается шлюз, вываливая наружу язык трапа, ни крохи света не просачивается внутрь купола. Локи тянет Тора ближе, настойчиво и смело, и они останавливаются в нескольких шагах от трапа, достаточно близко, чтобы видеть эльфов, достаточно далеко, чтобы дать им понять: ас и ётун не представляют угрозы. К трапу подходит Малекит, один, и нет ничего королевского ни в его одеждах, ни в позе. Он устал, и эта усталость громадой давит на его плечи, вынуждает делать усилие, чтобы поднять голову, эта усталость сквозит в его голосе, но совсем слабо, едва заметно. Потому что когда правитель Свартафльхейма начинает говорить, его голосом говорит счастье. – Я обещал вам вернуть наш мир, – говорит Малекит, и голос его, усиленный магией, разносится под куполом. – Я обещал, что мы выживем. Чтобы сдержать это обещание, мне потребовалось потерять большую часть моих людей. Чтобы сдержать это обещание, мне потребовалось заключить договор с Асгардом. Чтобы сдержать это обещание, мне потребовалось измениться, потому что все вокруг изменилось тоже. Мы проспали слишком долго, и всем нам нужно будет время, чтобы угнаться за Вселенной. Немало времени, чтобы восстановить Свартальфхейм. Но начало этого положено, – он молчит недолго, а потом договаривает, и голос его срывается на последних словах: – Добро пожаловать домой. Долго, целую вечность, ничего не происходит, а потом на пороге трапа появляется первый темный эльф. Невысокий и тонкокостный, он снимает маску и вдыхает полной грудью, как не вдыхал, наверное, целую вечность. Он стар, гораздо старше, чем казался в маске, и спускается медленно, замирая на каждом шаге. – Ты заключил договор с Асгардом? – спрашивает эльф Малекита. – С врагами? – Они не враги больше, – говорит Малекит твердо, и по этой твердости становится ясно, что он не собирается ничего объяснять сейчас. Старый эльф смотрит на него долго, не склоняя головы, а потом переводит взгляд на Тора. Его глаза были когда-то синими, но сейчас выцвели до прозрачности. Он похож на Малекита как брат, а может быть – отец. Тор не отводит взгляда, и ему кажется, что старый эльф видит его насквозь, заглядывает в самую душу, знает каждую его мысль, догадывается обо всем, как бы глубоко это ни было спрятано. – Сильно же изменились времена, – говорит немолодой эльф, наконец, отводя взгляд. А потом опускается перед Малекитом на колени. Никогда раньше Тор не видел такого количества темных эльфов: тех, кто прилетел в Мидгард с Ковчегом, было значительно меньше. Они снимают маски недоверчиво, не сразу, и удивительно наблюдать, как под масками они оказываются разными: молодыми и старыми, мужчинами и женщинами, искореженными шрамами и ранами и красивыми необычной, непривычной и странной красотой. Никто из них не стремится заговорить с Тором, но смотрят они с интересом, разглядывают издалека – сам бог грома знает язык темных эльфов недостаточно хорошо, чтобы начинать разговор первым. Когда Локи вдруг дергает его за руку, Тор не сразу может понять, на кого указывает брат. У темной эльфийки белые волосы, взлохмаченные, небрежно рассыпающиеся по плечам, и тонкие черты лица. Острый нос, внимательные глаза и узкие губы. Она невысокая, очень худая, и у нее нет возраста: она кажется молодой девушкой и древней старухой одновременно. Локи не сводит с нее глаз. – Это Сигюн, – говорит Малекит, останавливаясь рядом с ними. – Дочь моего побратима. Женщина по имени Сигюн улыбается Локи углом узких губ, мимолетно и мягко, как будто доверяет тайну, известную только ей одной. Теперь они делят эту тайну на двоих. Странно видеть Локи влюбленным, и теперь приходит очередь Тора зубоскалить. Сигюн не по зубам им обоим. Она занимается миростроительством, и Тор иногда приходит посмотреть на ее работу. Локи вертится рядом, одурманенный ею, как сильнейшим наркотиком. Магия ее не похоже ни на что, что оба они видели раньше. Она строит из самой темной материи, тянет ее из земли и из воздуха, плетет тончайшие нити удивительным, ни разу не повторяющимся плетением, и плетение это дает рождение новой жизни. Медленно, невероятно медленно оживает первый город в Свартальфхейме. Эльфы разбирают Ковчег, строят из него дома и дороги, в единственном парке появляются первые деревья, кряжистые и странные, похожие на изогнутые острия темноты, и бьет из земли первый ручей, извиваясь в воздухе лежащей восьмеркой. На глазах Тора выстраивается целый мир, огромный и чуждый, удивительный в своей непостижимости, и видеть его рождение потрясающе и жутко одновременно. Сигюн приходит к нему сама, когда Тор сидит на пушистой черной траве и слушает шелковую песню ручья. Книга из Свартальфхейма лежит у бога грома на коленях, но Тор читает на языке эльфов еще слишком плохо, чтобы прочесть ее быстро. В книге собраны легенды темных эльфов, истории и предсказания: подобные книги есть во всех Девяти Мирах. – В этой книге сказано, что я выйду замуж за короля, – говорит Сигюн. Голос ее похож на журчание ручья и шепот ветра, она делает паузы не там, где они должны быть, и от того кажется, что каждое слово имеет больше одного смысла. – В моем родном мире есть похожая книга, – отвечает Тор медленно, внимательно подбирая слова чужого языка. – Я не верил раньше, что все, описанное там, правда. Всеми силами пытался изменить предназначение. А потом оказалось, что все, что я делал, вело меня к моей цели. Делало меня тем, кем я должен был стать. Все было предрешено, все по-настоящему важные вещи в моей жизни были описаны в этих легендах. Я делал их былью. И у меня нет и не было другого пути. – Ты хотел этого? – спрашивает Сигюн. Она садится рядом, и от нее пахнет тьмой, пеплом и жженым сахаром, и еще немного – льдом и снегом, как от Локи. – Я хотел этого избежать. Много, много лет, – говорит Тор. – А потом перестал. Сигюн смотрит на него внимательно и долго, и ее синие глаза ярки и заглядывают в самую душу. – Почему? – спрашивает она, и в ее голосе нет осторожности, присущей детям света. – Потому что чувствовал себя несчастным, – отвечает Тор после паузы, и сейчас, проговоренное, это чувство уже не отдается болезненным эхом внутри. – Несчастным и бессильным. Пустым. Как будто ничего, что было вокруг, не принадлежало мне по-настоящему. – Ты стал счастливее, когда начал следовать своему предназначению? – интересуется Сигюн. – Сначала я почувствовал себя счастливым, а потом понял, что следую своему предназначению, – выговаривает Тор медленно. И только сейчас понимает, насколько в действительности это было так. Сигюн сидит рядом с ним, улыбается уголками губ и молчит, и Тору кажется на мгновение, что теперь он посвящен в ее тайну тоже. В Асгарде пасмурно, солнце почти не выходит из-за серых туч, но дождь не начинается который час. Тор бесцельно бродит по парку, устав от бесконечных своих занятий, лениво прислушивается к хихиканью, то и дело раздающемуся в кустах. У огромного куста роз ему кажется, что он слышит бас Вольштагга, и бог грома спешит уйти подальше, не портить романтику другу. В дальнем углу парка мерцает радугой колдовство. Локи гостит в Асгарде третий день, обсуждает с Одином дела, подтрунивает над братом, и активность его утомительна и любопытна одновременно. Бог обмана обещался не колдовать в Асгарде, и Тор с интересом вглядывается сквозь ветви кустов в надежде уличить брата: после всех его подначек и издевок маленькая месть не кажется богу грома чем-то предосудительным. Локи не один, и лицо его спутницы закрывает белая маска с черными прорезями глаз, но несложно узнать ее все равно. Они колдуют вдвоем: Локи тянет из земли тончайшую нить света, а Сигюн заплетает ее одной ей ведомым способом, и руки ее в черных перчатках движутся быстро и ловко. – Ничего не получится, – утверждает Локи. – С таким отношением – конечно, не получится, – соглашается Сигюн, но в голосе ее нет разочарования, одно только веселье. Она срывает свет, как стебель, сгибает полумесяцем и передает богу обмана, чтобы освободить руки. Материал мягкий и пластичный, и Сигюн собирает его в узлы, мнет, лепит поверх полумесяца украшения удивительной красоты, и чистый свет под ее пальцами обретает цвет. Расползается по белизне синий цвет моря, сменяющийся нежным фиолетом сирени, на розовом, цвета розовых лепестков, расцветают алые, как венозная кровь, искры, и причудливая травяная зелень смешивается с желтым теплом одуванчиков. Ничего подобного нет и не могло быть ни в одном из Восьми миров. Локи вертит в руках причудливую диадему, которой когда-то был чистый свет. – Я думал, ты можешь делать только черное из черноты, – бурчит Локи растерянно. – Малекит говорил, что не умеет управлять светом. – Он же не всесилен, – пожимает плечом Сигюн. – И ему некогда учиться. – И у него нет учителя, – самодовольно добавляет Локи. Сигюн смеется легко, переливом серебряных колокольчиков. – Ну хорошо, это мне есть чему поучиться у тебя, – сдается Локи. – Правильный ответ, – соглашается эльфийка. Она кивает на диадему в руках бога обмана и продолжает уже без смеха: – Это подарок, – она и смотрит на переплетение веток куста, туда, где стоит Тор. Из-за черного стекла в глазницах маски бог грома не видит ее глаз. – Для невесты твоего брата. – Можно тебя… – начинает было Локи и не может закончить – Тор впервые видит его таким. – Да, – отвечает Сигюн. Когда она приподнимает маску, открывая губы, Тор уходит, оставляя их вдвоем. Зеркало в Асгарде огромное, в полный рост, и Тор поворачивается перед ним сначала слева направо, потом справа налево, но все равно чувствует себя недостаточно идеальным. Он понятия не имеет, как должен выглядеть наследный принц Асгарда на собственной свадьбе, и присутствие Локи, вертящегося рядом, только отвлекает. Локи выглядит как произведение искусства, идеальным настолько, насколько это возможно для живого существа. Шелк его одежд переливается в солнечном свете, мерцают редкие украшения в волосах, добавляя сказочности и без того броской его красоте. – Отойди, – бурчит Тор. – Глаза слепишь. Локи послушно отходит от зеркала, скалится довольно. – Думай о великом, – советует он. – Тогда у тебя становится одухотворенное выражение лица и кажется, что мыслительный процесс тебе действительно доступен. – Локи! – Я серьезно, – возмущается бог обмана. – Серьезно издеваешься, – бурчит Тор, вовсе не чувствуя недовольства. – Вообще-то я тут пытаюсь тебя похвалить, – улыбается брат. – Ты за несколько лет провернул больше, чем Всеотец за всю свою жизнь. Есть чем гордиться. – Ну спасибо, – откликается Тор растерянно, и Локи продолжает, воодушевившись. – Тебе нужно писать мемуары – как раз свадьбой закончишь. Ты будешь популярен, серьезно. Я тебе добуду какой-нибудь специальный инструмент из Мидгарда, чтобы потомки не мучились с твоим почерком. Он хохочет довольно и искренне, и у Тора нет ни сил, ни желания злиться и обижаться на него. Вместо этого бог грома еще раз поворачивается перед зеркалом и спрашивает беспомощно: – Как я выгляжу? – Ну, как будущий царь, – пожимает плечами Локи. – Большой и бессмысленный. Тор протягивает, было руку чтобы дать брату затрещину, но волосы у Локи уложены волосок к волоску, и остается только ткнуть его локтем в бок. – Избавь меня от своего рукоприкладства. Хорошо ты выглядишь, – бурчит бог обмана. – Пойдем уже. Они идут полутемными коридорами – к свету тронного зала, и с каждым шагом Локи нервничает все сильнее. – Я никогда не был женат. А вдруг мне не понравится? Тор с нажимом проводит ладонью по его спине, под шелком одежд брат напряжен, как натянутая струна. – Все будет хорошо, – обещает бог грома. Иначе и быть не может. Они входят в тронный зал и застывают, как изваяния, потому что Сиф и Сигюн потратили отведенное на одевание время с куда большим толком. В их одеждах сплетается золото и серебро, подчеркивая красоту и изящество платьев. В волосах Сиф мерцает сплетенная диадема, а веки и губы Сигюн смазаны цветными мазями, позволяющими ей дышать и видеть в слишком ярком Асгарде, и цвет их подчеркивает неброскую красоту ее черт. Один поднимается с трона и, дождавшись, когда его сыновья встанут рядом с невестами, начинает говорить. Голос его разносится по всему замку и за его пределами, разлетаясь по Асгарду и Девяти Мирам. – Мы собрались здесь, потому что Асгард долгое время считался вершиной мира. Мы жили с этим знанием и верили в него все то время, что на троне был мой отец, и все то время, что на троне был я. Теперь времена меняются, меняются миры. Я признаю это изменение вслед за теми, кто быстрее меня, смелее меня и умнее меня. Асгард не выше других миров, не первый среди равных, но один из. Знание этого должно было бы сделать меня слабее, но делает сильнее, потому что я знаю: Асгард не один и не против всех, рядом с ним есть другие миры, такие как Ётунхейм, Свартальфхейм, Ванахейм и Мидгард, и мы движемся вместе. Я благодарен своим сыновьям, увидевшим это раньше меня; сумевшим сделать то, что не сумел и не сумел бы сделать я. Теперь каждому из нас придется пересмотреть все то, что он знал и во что верил. Труд этот начинается здесь. Сегодняшнее великое и прекрасное начало включает в себя множество других, не столь масштабных, но от того не менее прекрасных: таких, как союз моего сына Тора и Сиф и союз моего сына Локи и Сигюн. Тор чуть было не упускает самый главный момент, но чувствует, как Сиф поворачивается к нему, и разворачивается тоже. Здесь, в огромном и светлом дворце Асгарда, он делает шаг к ней и берет ее за руки. Эта история могла бы закончиться войной или смертью, но заканчивается жизнью, и Тор накрывает губами губы Сиф, чувствуя одно щемящее счастье. И ему не кажется странным, что история эта заканчивается поцелуем, как популярный фильм в Мидгарде или театральная пьеса. Ведь начало нового – это одновременно завершение множества историй, начатых многие дни и годы назад. 23.12.2013 – 29.05.2017