Человек, с которым невозможно было работать

«С этим человеком невозможно работать.» Так говорил Джон Стейнбек и тут же со смехом добавлял: «Если не быть мной, конечно». В последнее время в этом смехе звучали грустные нотки, а то блондин и вовсе издавал один смешок, больше похожий на истеричный хрип и возвращался обратно к стопке своего виски. А ведь когда-то все было иначе. Джон еще помнил их первую встречу. Лавкрафт состоял в Гильдии довольно долго, и именно Стейнбека привели к нему в качестве напарника, стоило ему оказаться в организации. Тогда парень очень удивился, почему у такого человека, который пусть и выглядел очень мрачным, но впечатление какого-то неполноценного он не производил, не было напарника. Возникал вопрос: А почему тогда с ним никто не работал так долго, если остальные члены Гильдии непременно имели напарника? Ответ на этот вопрос он получил довольно скоро. С брюнетом было невозможно контактировать: он был медлителен, вечно зевал и норовил прилечь, причем в самых невообразимых местах: на скамейках в парке, облокотившись о стену, у дерева, у фонарного столба. За столом, во время совещания, во время задания, на корабле, неважно в какой позе и не важно, сколько на часах было времени. Не важно, какой опасной была ситуация, Лавкрафту было плевать, а вот на неопытного Стейнбека волей-неволей сыпались все шишки. И пусть Говард был старшим в их дуэте, но отвечал за него именно блондин. По правде говоря, это утомляло, так что в какой-то момент он начал понимать напарника с его вечной сонливостью. Правда, в отличие от него, Лавкрафт не работал столько, чтобы переутомляться. На самом деле, Джон даже ни разу не видел, чтобы тот применял свою способность. Нет, конечно же он пытался с ним поговорить, дабы понять причины нежелания работать, сонливости или хотя бы нахождения его в Гильдии вообще. Добиться он ничего не смог: мужчина на каждый вопрос медленно моргал, непонимающе склонив голову набок и выдавал что-то вроде: «Так нужно» или «Когда я закончу все, я наконец смогу вернуться домой и поспать». Ясное дело, эти ответы не проясняли ничего. Но ладно это, так Говард был настолько неразговорчив, что проработав с ним около полугода, Стейнбек не знал о том ровным счетом ничего. Ни места работы, ни увлечений, ни семейного положения, ни родственников, ни предпочтений — все было словно тайна за семью печатями. Что было еще хуже, так то, что в Гильдии тоже ничего не знали о напарнике Стейнбека. Это была не их вина: просто все держались от долговязого мужчины подальше, а он — от них. Конечно, тот же Фицджеральд мог бы что-то знать о Лавкрафте, но беспокоить начальника по подобным пустякам было глупо, и блондин в конце-концов прекратил все свои попытки сблизиться с Говардом. Что не было ему на руку: из-за вечного состояния коматоза брюнета он жутко уставал, поскольку любое задание приходилось выполнять фактически в одиночку, при этом стараясь чтобы полусонного Лавкрафта не убило (ведь что скажет на это Фицжеральд!), а потом еще и таща его на себе обратно в штаб. А времени на отдых у него не было. Совсем. Нужно было работать как можно больше, чтобы помочь семье. А из-за напарника «как можно больше» не получалось. Получалось как-то очень средне и поэтому ни минутки свободного времени не было. Это просто убивало и конечно же не могло пройти для него незамеченным, но никакой возможности выбора ему не предоставлялось. Вряд ли кто-то из этих жеманных аристократов согласился бы с ним работать, да и Джон был из тех, кто упорно нес свой крест по жизни, каким бы тяжелым он не был. Так что он терпел, хотя где-то в его груди потихоньку начинало копиться раздражение. Говард получал ничуть не меньше чем он, да и в организации держался крепко, а Стейнбеку приходилось пахать как проклятому. Да где же тут справедливость? Примерно такие мысли посещали его в один из ненастных дней, когда он вместе с напарником возвращался с очередного задания, довольно несложного — поскольку через пару месяцев им предстояло отправиться по приказу Фицжеральда в Японию, и пока что основной их задачей была подготовка к этой поездке, а не убийства или какие-то другие обширные махинации. Однако уставал он все еще очень сильно: под глазами появились мешки, взгляд был замутнен, он стал медлительнее, хотя до Лавкрафта, конечно, ему было очень далеко. Признаки усталости были на лицо, но что он мог поделать? Да ничего. Не на кого было переложить свои обязанности, и поэтому он даже в тот день продолжал вести машину в полусонном состоянии, чего никогда бы не стал делать в другой ситуации. Говард, как всегда, примостился на заднем сидении, и судя по тихому дыханию, спокойно спал. Ничего нового. Погода была так себе: лил дождь, вернее, «лил» было сильно сказано. Непогода продолжалась весь день, и вода с неба скорее лениво капала, как из плохо завернутого крана. Из-за туч, закрывших солнце, все вокруг стало серым и темные стволы деревьев сливались с серым небом и темно-серым асфальтовым покрытием дороги. Блондин изо всех сил пытался сохранить внимание, но веки тянуло друг к другу некой невидимой силой, которой ему было невероятно сложно противостоять. Он зевнул, прикрыв рот рукой, второй рукой держась за руль. Появилась мысль повернуться назад, к Лавкрафту, и попросить его сесть за руль, поскольку в собственной работоспособности он сомневался с каждым километром. «Хотя от него совсем никакой пользы. Да и вероятнее он за рулем уснет, чем это случится со мной», — почти сразу со злостью откинул он эту идею и лишь вцепился в руль крепче, стараясь держать глаза открытыми. Ему это удавалось довольно долго. На самом деле, они практически доехали до штаба, и вот, еще восемь километров, и покой. Недолгий, но покой. Джон блаженно улыбнулся, замечтавшись. Да, пусть Гильдия не была для него родным домом, но она помогала ему сохранять тот. Скоро, совсем скоро, у него будет достаточно денег для семьи, чтобы вернуться на ферму, обратно к раскидистым виноградным золам и фруктовым деревьям, к сестре… Из мечтаний его вывело то, что машина резко дернулась в сторону, практически съехав с дороги, а пронесшийся мимо грузовик протяжно прогудел им вслед. Стейнбек в ужасе замотал головой, поняв, что он все-таки задремал. Ненадолго, но достаточно, чтобы пресловутый грузовик едва не сбил их. Однако, этого не случилось. Но почему, неужели он так крепко держал руль все это время? Парень опустил глаза вниз и понял, что на руле осталась лишь одна рука, а пальцы второй были сжаты недостаточно крепко, чтобы хоть как-то воздействовать на предмет. Но они ехали ровно. Даже сейчас. Он опустил взгляд еще ниже и ужаснулся: нижний край руля крепко обвило темно-зеленое, будто бы обмазанное тонким слоем ила, щупальце, и именно оно и управляло автомобилем. Пораженный догадкой, блондин обернулся назад и сразу же наткнулся на Лавкрафта, который явно не спал, а сидел абсолютно прямо на сидении. Из одного рукава пиджака вместо руки как раз и вытянулось это самое щупальце, которое лежало на руле. «Это его способность?» — задал немой вопрос Джон, глядя в абсолютно пустые фиолетовые глаза напарника, в следующий момент уже вздрогнув от звука его голоса. — Я вижу, ты устал, Джон, — протянул тот, даже не моргая, но привычно склонив голову набок, как каждый раз при разговоре. — Это ерунда, — виновато улыбнулся он в ответ, все никак не в силах оторвать взгляда от щупальца на месте руки. Отвращения он не испытывал, скорее… Любопытство? Ничего подобного он раньше не видел, а способности гильдийцев тоже не имели ничего общего с ЭТИМ. — Позволь, я продолжу вести машину? — Нет. Ответ был резким. Даже слишком, хотя агрессии в голосе брюнета не было никакой, лишь холодная решимость. Но Стейнбек никогда в жизни не видел его таким и прибывал в недоумении. — Почему нет? — Ты устал. Ответ был короткий, но тон Лавкрафта пробирал до костей. Кажется, спорить с ним не было бы хорошей идеей. Да и к тому же, они почти приехали. Вздохнув, Стейнбек откинулся на спинку сидения, убрав обе руки с руля (хоть и сделал это на редкость неуверенно), позволяя напарнику управлять машиной. Тут же возник еще один вопрос: Как тот делал вел настолько непринужденно, даже на дорогу не глядя? Все можно было бы списать на удачу, но асфальт был скользким, а ехали они довольно быстро, да и из-за завесы дождя встречных машин толком не было видно. Кажется, это была еще одна загадка Говарда. Выдержав еще немного времени в гробовой тишине, нарушаемой лишь работой двигателя, Джон решился на еще один вопрос. — Лавкрафт. — Что? — Может, хотя бы вперед пересядешь? — Нет, мне и здесь удобно. Джон покачал головой. Странный человек. Но грех было не воспользоваться его помощью, предложенной в кои-то веки. Подложив обе руки под голову, и все еще периодически недоверчиво поглядывая на дорогу, парень опять замечтался о ферме и вскоре сам не заметил, как уснул вновь. Он проснулся уже на кровати, в своей комнате в штабе, не сразу узнав ее. А как узнал — испуганно вскочил, оглядываясь. Он точно помнил себя в последний раз именно в машине, сидящего за рулем. Помнил щупальце, державшее этот самый руль. Лавкрафта помнил. Как оказался здесь — нет. Но догадаться было нетрудно, учитывая еще не высохшие грязные следы ботинок на полу явно не его размера. Блондин поражался все сильнее и сильнее: всего за один день он узнал о напарнике больше, чем за несколько месяцев. Даже хроническая усталость не могла перекрыть удовлетворения от факта, что дело сдвинулось с мертвой точки. Вместе с удивлением росло и его любопытство. Стейнбек встал с кровати, с намерением отправиться к Фицджеральду, отчитаться ему о выполненном задании, а заодно найти Говарда и сказать ему «спасибо», что в кои-то веки он вырвался из вечного сна ради помощи товарищу. Его пальцы уже легли на ручку двери, как за спиной раздался знакомый безжизненный голос. — Я уже все уладил. Оставайся здесь. Джон мигом обернулся. Конечно, не заметить Лавкрафта, сидящего в углу на стуле, было довольно-таки трудно, но он только что проснулся, так что ему еще было простительно. Видно было, что тот вымок под дождем: полы плаща были явно сырые, с иссиня-черных волос вообще капала вода. Джон почувствовал сочувствие к своему напарнику: кажется, ему тяжело дался перенос спящего. — Правда. Прекрасно. Нам сказали делать что-то еще? Тот отрицательно помотал головой. Ну и отлично. Значит, у эспера было на одно дело меньше. Ну, а второе сидело прямо рядом с ним, как удачно все складывалось! — Это ты принес меня из машины? — Да. Подтвердив свою догадку, Джон сел на кровать напротив Говарда, с искренним интересом рассматривая его, как когда-то в первый раз. Кажется, этот мужчина имел при себе множество загадок, и блондину хотелось познать каждую из них. А еще он заметил, что щупальце из рукава пропало и на его месте снова была рука. — Это очень мило с твоей стороны. Спасибо. — Я сделал то, что должен был. На этом разговору стоило бы и кончиться, но Говард с места даже не собирался вставать. А Стейнбек не отрывал от него взгляда, очень надеясь, что раз день складывается так удачно, ему удастся выяснить что-то еще о загадочном эспере. И наконец-то сблизиться с ним, что позволит ему перестать работать за двоих. Видимо, даже Лавкрафт не был настолько несведущ в невербальных сигналах других, так что спустя несколько секунд пристального взгляда, он наконец спросил: — Что? — Ты никогда не проявлял ко мне интереса, Лавкрафт. На самом деле, я очень удивлен, что ты сделал для меня что-то подобное, и мне интересна причина этого. Неужели наконец привык к моему обществу? — усмехнулся Джон. Его собеседник задумался. — Привык…? Оно и не было мне в тягость. — А мне показалось иначе. Не хочу показаться грубым, но иногда у меня возникало ощущение, что ты вообще не хочешь со мной контактировать. — Правда? Стейнбек кивнул, а на лице брюнета мелькнуло непонимание. Ситуация становилась все интереснее. Наконец, мужчина выдал: — Извини. Пусть реплика была на редкость короткой и тоже не особенно окрашенной эмоционально, у Джона от нее брови на лоб полезли. Да, сегодня он узнал очень много нового, в том числе и то, что его товарищ вообще умеет извиняться за свои проступки. — За что? Говард как-то неопределенно пожал плечами. — Я не имею ничего против твоего общества. Но у меня плохо получается… Взаимодействовать… — С людьми? — Да. — Лавкрафт, у тебя не то что плохо получается… Прости, но у тебя не получается вообще. Джон не сдержал смеха, который заставил брюнета явно смутиться, втянув голову в плечи. Причина веселья блондина была далеко не в социальной неловкости партнера, а в том, что все было так просто. — Возможно, но почему ты так весел в таком случае? — А, не обращай внимания. В принципе, я так и предполагал, но услышать подтверждение из твоих уст все-таки стоило. Лавкрафт еще более сконфуженно отвел взгляд. Наверное, он еще никогда не проявлял столько эмоций за раз, как в этот дождливый вечер. — Ну. Ладно. Теперь я могу идти? — Не-а. Неожиданно Стейнбек встал и подошел к напарнику поближе, а тот поднял голову на него в ответ, внимательно наблюдая. — Почему «не-а»? — Лавкрафт, скажи мне, почему именно у тебя проблемы? — Зачем тебе знать? — Ну я же твой напарник. А это значит, что нам стоит знать друг о друге как можно больше. Я пытался донести до тебя это раньше, но ты не был расположен к разговору, — вздохнул парень, засунув руки в карманы. Он выжимал из этого момента все. — Как можно больше? — повторил брюнет, будто бы не понимал, о чем вообще идет разговор. Впрочем, помолчав немного, он продолжил: — Моя способность. Она пугает остальных. — Ты про щупальце? Оно не выглядит страшным. — Оно же не одно такое… — настала очередь Говарда вздыхать. Он даже как-то весь сжался, словно стараясь стать одним со стулом. К тому же, он отвел взгляд, чего не делал обычно. — И что? — Других это пугает. Они говорят, я выгляжу омерзительно. Я не хотел, чтобы ты тоже это видел. — Думаешь, я скажу тоже самое? Лавкрафт кивнул и вдруг резко встал со стула, чуть не сбив Джона с ног. Кажется, он вообще не хотел говорить об этом всем. — Поэтому я не хочу чтобы ты это увидел еще хотя бы один раз. А теперь я пойду. Он и правда уже повернулся к выходу, как вдруг парень схватил его за край рукава, того самого, в котором когда-то было щупальце. Лавкрафт обернулся. В его глазах был немой вопрос. А Джон все улыбался. — Но я не нахожу это страшным, Говард. Я нахожу это интересным. Брюнет молчал, безмолвно уставившись на напарника. Стейнбек выглядел все более и более воодушевленным. — Я хочу… Увидеть твою способность во всю силу. Пожалуйста. Неужели ты не думаешь, что это бы могло… Не знаю, сблизить нас? Ты наконец бы избавился бы от своего страха, а я перестал бы так уставать. Нам обоим стало бы легче, не правда ли? Лавкрафт молчал. Долго молчал, но блондин дал ему время на раздумья. И все же получил ответ. — Правда, — сказал Лавкрафт и почти сразу добавил, чуть тише, — Ты уверен? Стейнбек кивнул. Конечно же он был уверен. В противном случае, он бы не стал работать с этим человеком. **** Джон оказался абсолютно прав. И пусть между ними в тот день, казалось бы, не произошло ничего особенного (если не считать превращения Лавкрафта в нечто жуткое, зеленое, и с крыльями и щупальцами, абсолютно неземного вида), но поведение его напарника все же изменилось. И пусть он все еще засыпал при любом удобном случае, но теперь он не держался особняком от Стейнбека. Более того, он начал его слушать. С ним стало возможно что-то обсудить и лишний раз оценить его довольно забавную манеру речи. Они действительно стали командой. И какой командой! Теперь, когда Говард, пусть и нехотя, применял свою способность на миссиях, вкупе с силами Джона она давала почти гарантию победы. Хотя блондин не видел в этом своей заслуги. Да, он был силен, но брюнета невозможно было победить в принципе никому. И так было всегда, просто то обычно не в его привычке было отдаваться битве полностью. Таким уж был Лавкрафт, и вскоре эспер начал находить в своем товарище какую-то особую прелесть. Его медленные движения, его вечная отрешенность, будто бы часть его была не здесь, на твердой земле, а где-то гораздо дальше, его фиолетовые и очень глубокие глаза, его способность, в конце-концов. Пугающая и действительно неизведанная сила, которая влекла к себе блондина словно свет лампы влечет мотылька. Да, он со спокойной душой мог признаться себе, что находит Говарда привлекательным. И с таким же спокойствием признавался себе, что это было не очень нормально. Но с другой стороны, а кто ему мог запретить? Уж явно не Фицджеральд и не сам брюнет, которому, несмотря на все, было абсолютно все равно на человеческие чувства. При нем можно было делать и говорить все что угодно: он все равно бы никак не среагировал — рассуждал Стейнбек. И однажды решился на небольшую глупость. — Эй, Говард. — Что? Очередное небольшое задание: совсем простое, проследить за доставкой вещей на борт корабля. Собственно, та уже почти закончилась. Последний грузчик с трудом затаскивал вверх по трапу тяжелую тележку с багажом Маргарет Митчелл. Стейнбек с Лавкрафтом стояли неподалеку, охраняя корабль от возможного вторжения, а заодно следя за ходом работ. Больше на причале не было никого. Брюнет вопросительно повернулся к сияющему Джону. Настроение у того было отменное по двум причинам: он наконец начал нормально высыпаться, и день был солнечный и очень приятный. — Закрой глаза, — попросил блондин. Лавкрафт молчаливо подчинился и, ясное дело, не увидел как его напарник встает напротив него и поднимается на носочки, чтобы достать до лица мужчины. Собственно, он не открыл глаза даже когда почувствовал на своих губах чужие, очень теплые и мягкие. Стейнбек поддался секундному порыву: ему просто хотелось выразить каким-либо образом всю свою любовь к этому миру, к этому дню, и к Говарду, без которого он вряд ли бы вообще до этого дня дожил, погибнув на задании или в тот самый день, в дорожной катастрофе. Выразить свою благодарность за то, что тот стал работать лучше, в конце-концов. Впереди их ждало еще больше открытий: Япония, неизведанная азиатская страна… Все это захватывало дух блондина, и он совершенно никак не мог сдержать эмоции в себе. Да, возможно он выбрал не самый лучший способ, но он был тем, что подсказало ему сердце. Парень ни разу в жизни не целовался: на ферме было не до свиданий, а стоило ему вступить в Гильдию, так и тем более всякая личная жизнь отпала. Наверное поэтому его поцелуй был таким робким и аккуратным. Поначалу он и вовсе едва заметно вздрогнул — губы Лавкрафта было невероятно холодными. И по этой причине он так не хотел разрывать поцелуй, нежно переминая чужие губы своими и мягко выдыхая на них же, не отдаляясь. Говард сделал для него многое, очень многое. И если он мог согреть поцелуем его губы, то что ему мешало это сделать? Ничего, даже сам брюнет. Но все-таки у всего были свои пределы, и у объема его легких тоже. В конце-концов, Джон вынужден был оторваться от чужих губ и опуститься на землю обратно, поправив на голове шляпу. При этом он заметил, что Лавкрафт глаза так и не открыл. — Можешь смотреть, — едва удержался от смеха (с нотками горечи, как ни странно) Стейнбек. Его напарник послушался, медленно разлепив веки, а сделав это, устремив взгляд на стоявшего напротив парня. Конечно, он ничего не сказал. И на его лице не было не единой эмоции. С одной стороны, Стейнбек мог вздохнуть спокойно. Его не обозвали извращенцем, не оттолкнули и не пообещали растрепать всем в Гильдии, что голубоглазый блондин-фермер на самом деле по мальчикам (да еще по каким «мальчикам»!). А с другой стороны, это безразличный взгляд Говарда убил в нем и без того едва живую надежду. «Ты что, правда вообще ничего не скажешь на это?» — во внутреннем голосе Джона звучало отчаяние, а другой голос, голос разума, говорил ему, что и так было глупо симпатизировать кому-то, вроде Лавкрафта. А уже тем более, влюбляться в него. В свои душевных муках Стейнбек не заметил, как тонкие холодные губы товарища чуть приоткрылись, словно он желал что-то сказать. Но так и не успел, поскольку парочку окликнул Твен, который с хитрой ухмылкой ошивался поблизости. Джон был вынужден сбросить с себя грустные думы, а Лавкрафт поспешно сжал губы вместе. — Ребята, вас к себе Фицджеральд зовет, вы чего тут прохлаждаетесь? Джон поежился. «Прохлаждаетесь» было хорошим словом. На причале и правда будто стало холодно. И губы Говарда тоже были холодными. Как и его сердце, видимо. — Идем, идем, — с кислой улыбкой ответил Стейнбек, направившись к Марку и оставляя задумчивого напарника позади. **** Наконец-то мягкая постель. Джон был не в ладах с морскими судами. Большую часть жизни он все-таки провел на суше, на ферме, а яхта Фицджеральда была для него в новинку. Поэтому почти весь день он провел, бледный и едва державшийся на ногах, на палубе. Не то чтобы ему очень нравилось смотреть на океан (хотя он безусловно был очень красивым), но тошнота преследовала его до самого вечера, и такая позиция была очень практичной. От стыда он забивался в самые тайные уголки яхты: кроме него морской болезнью не страдал, кажется, никто. Хотя у Стейнбека были определенные подозрения насчет Эдгара Аллана По, но того даже конец света не выгнал бы из собственной каюты. Лавкрафта, что странно, тоже не было видно. Впрочем, в кои-то веки Джону было абсолютно плевать на его местонахождение: у него своих проблем хватало, а Лавкрафта морской болезнью не убьешь. Вряд ли она вообще у него была. Но это все происходило днем. Сейчас на палубу опустилась прохладная и невероятно успокаивающая ночь, и Стейнбек наконец мог отдохнуть. Тошнота отступила, что тоже было приятно. Конечно, можно было бы побеспокоиться о Говарде, но он слишком устал. Стоило голове эспера коснуться подушки, как он почти сразу провалился в сон… …В котором пробыл недолго. Буквально через полчаса после того, как дремота сморила его, Джон проснулся от довольно неприятного ощущения: что-то ползало по его ноге, длинное и скользкое. Спросонок блондин принял это «нечто» за слизня: на ферме их водилось много и они безбожно поедали виноград. Но потянувшись рукой к ноге с намерением стряхнуть «слизня», Стейнбек осознал ужасную правду. Это точно был не слизень. Эспер моментально сел на кровати, сердце его учащенно билось. Неизвестно, какая тварь могла пролезть в каюту из моря, неизвестно кто мог пробраться на корабль, неизвестно… И тут все «неизвестно» резко отпали, потому что когда он сел и поднял голову, то наткнулся взглядом на сгорбленную тень высокого человека на своей кровати. Его фиолетовые глаза, чуть поблескивающие в лунном свете смотрели прямо на Джона. — Лавкрафт? — блондин выдохнул с облегчением. Раз тут был его напарник, значит на его ноге щупальце. А это было совсем не страшно. Хотя конечно возникали вопросы, почему брюнет в его каюте и почему его щупальце так активно обвивает его бедро. Собственно, к первому из этих вопросов Джон и перешел. — Что ты здесь делаешь? Тот не отвечал так долго, что по хребту Стейнбека пробежал ужас. Мало ли, это вовсе был не знакомый ему Говард, а что-то еще, что-то неизвестное, что показывало лишь часть своей истинной природы, когда Лавкрафт активировал способность. Или, может быть, это все был кошмар? Сонный паралич? Впрочем, безжизненный голос развеял страх. — Я пришел поговорить с тобой. — Оу, правда? Мог бы и утром прийти, если честно. Что-то срочное? Джон все пытался подтянуть к себе ногу, но щупальце держало ее довольно крепко, и он оставил свои попытки. — Пожалуй. Лавкрафт отвернулся, глядя через иллюминатор в каюте на безмолвный океан. — Вчера днем, ты… Стейнбек почувствовал как его щеки вспыхивают. Кажется, он сильно ошибался касательно безразличия Говарда к подобным вещам. –… Ты прикоснулся к моим губам, — закончил предложение брюнет, все еще не смотря в сторону товарища. Тот не знал, куда ему деть глаза. — Ну… Да. И тут эспер повернулся к нему так резко, что блондин невольно вздрогнул. Фиолетовые глаза блестели вовсе не из-за света луны. Они светились сами. Странным и страшным светом. — Люди делают это… Когда любят друг друга. На это Джон не ответил ничего, хлопая глазами. «Люди делают это»? А сам что, не был человеком, что ли? Ну хотя такой оборот был характерен для брюнета. Да и не было бы странным, если бы он не был человеком. А мужчина все продолжал: — И если ты сделал это… Ты любишь меня, Джон? От звука собственного имени из этих уст Стейнбек прерывисто, как-то нервно, выдохнул. Ну, кажется его приперли к стенке, так что смысла врать не было. — Да, я… Люблю тебя, Говард. И я сделал это, надеясь что ты все-таки заметишь мои чувства. Конечно, я сам виноват, избрал слишком резкий способ для этого, но я думал… Я думал… «Я думал, тебе будет все равно», — закончил за него внутренний голос. В принципе, его ожидания оправдались, ведь так? Лавкрафт не отворачивался. Огонь его фиолетовых глаз прожигал до костей холодным пламенем. — Я заметил. Он выдержал паузу, и Джон услышал, как брюнет тяжело вздыхает. Мысленно блондин попрощался и с фермой, и с семьей, и с жизнью тоже. Однако продолжение не соответствовало его ожиданиям совершенно. — Я тоже… Люблю тебя, — протянул Лавкрафт, — И это значит… — Значит что? — Джон чувствовал, как колотится сердце в его груди. Щупальце перестало сжимать его бедро так сильно, и теперь поглаживало его, смачивая ткань пижамных штанов чем-то скользким. Более того, он почувствовал как второе щупальце лезет прямо в штанину снизу. — Мы должны делать то, что делают все люди, когда любят друг друга? Да…? Я читал весь день… об этом… Ради тебя. — Читал о чем? Во взгляде Джона скользило недоумение, а во взгляде Лавкрафта не было ничего, хотя фиолетовый огонь медленно тух. — О том что делают люди, когда сильно любят друг друга. Ты сильно любишь меня, Джон? Пожалуй, Стейнбеком сейчас руководило даже больше любопытство, чем чувства и эмоции. Хотя определенные чувства из-за щупальца, скользящего по его голой коже все выше и выше, все же появлялись. — Конечно же сильно. Мы столько времени работаем вместе, и за это время я успел узнать тебя, как не знал никто друго… Ох! Это было нечто среднее между стоном и вскриком. Блондин резко сел на кровати. Щупальце под его одеждой как-то слишком быстро достигло промежности и теперь назойливо терлось о нее. Он поспешил свести ноги вместе, подняв взгляд на Говарда, дабы заметить хоть какие-то изменения в его лице. Но их не было. Он вообще понимал, что сейчас отросток его тела трогал? — Тебе больно? — лишь спросил брюнет сразу после стона напарника. Нет, видимо не понимал. — Нет, мне не больно. Что ты вообще творишь? Тебе не кажется, что нам рановато еще заниматься чем-то… Он снова недоговорил, на сей раз зажав собственный рот ладонью, поскольку из того грозился вырваться еще один стон. Щупальце в его штанах довольно откровенно ласкало его член, потихоньку обвиваясь вокруг. От волнения и возбуждения он заерзал на месте. — Люди соединяют свои тела, когда их влечет друг к другу. Я тоже хочу соединить свое тело с твоим и вкусить тебя, Джон, — тоном, не терпящим возражений, ответил Лавкрафт. Неожиданно из-под его одежды вылезло больше щупалец, тут же устремившихся к Джону и начавшим стягивать с него одежду, довольно неторопливо (узнавался почерк их хозяина), но неотвратимо, так что дергающийся блондин никак не мог их остановить. Да и не очень-то хотел, если говорить правду. Пусть к любопытству прибавился страх, но оно все еще было довольно сильно, так что вскоре Стейнбек свои попытки оставил, внимательно наблюдая как его раздевают. Его щеки горели от стыда перед Говардом, который пялился на его почти тело без капли смущения, пожирая каждый участок тела своим взглядом. Хорошо хоть света в каюте не было. Через какое-то время основная масса щупалец завершила свое дело, оставив эспера без одежды. То щупальце, которым первым подлезло под ткань, сейчас довольно уверенно сжимало его эрегированный член, кончиком то и дело норовя дотронуться до головки. Блондин зажимал рот обеими руками, прикусывая ладони, когда становилось совсем уж невтерпеж, но некоторое мычание все равно было слышно. А Лавкрафт продолжал исследовать его тело, равно взглядом и щупальцами, которые прощупывали каждый сантиметр, иногда вцепляясь в кожу присосками, а потом с глухим причмокиванием отрываясь от нее, только чтобы продвинуться дальше. Это присасывание сводило с ума блондина, поскольку щупальца его совершенно не щадили, трогая самые чувствительные участки тела: бока, грудь, ключицы. В какой-то момент присоска одного из щупалец попала прямо на сосок (скорее всего, случайно, поскольку тыкались все эти конечности явно вслепую) и присосалось к нему, при этом Стейнбек ощутил, как кольцо мышц присоски потягивает его сосок похлеще любого рта. От столь грубого, но приятного обращения он весь согнулся, мелко подрагивая. С головки члена предательски начала течь смазка, показывая его возбуждение Лавкрафту. Тот, видимо, все-таки не был настолько уж несообразителен, чтобы не заметить этой реакции, так что вскоре к первому щупальцу на соске присоединилось второе, только на другой стороне. Тут Джон не сдержал стона, пусть и приглушенного ладонями. — С-стой! — Но я только начал. — Чёрт подери, Говард! Нельзя просто так взять и вытворять подобное с человеком… Ну да, я совершил глупость и поцеловал тебя, но нельзя же… Впрочем, кому он что пытался доказать? Какой-то частью разума Стейнбек понимал, что брюнет его скорее всего не слушает, а если и слушает, то вряд ли вникает и понимает его правильно. Не проще ли было просто отдаться процессу, учитывая что в принципе было не так уж плохо? С другой стороны, его девственность и принципы… Впрочем, первое продержалось недолго, потому что пока блондин усердно пытался что-то внушить напарнику, одно довольно тонкое и скользкое щупальце сначала неуверенно надавило на его анус, а затем, словно набравшись смелости, довольно резко проникло внутрь. Разумеется, эспер это вполне почувствовал даже несмотря на обилие смазки и небольшой диаметр щупальца. Стона, впрочем, не издал, лишь прикусив ребро ладони, вторую убрав от лица и поставив ее на постель, вцепившись в простынь. Голубые глаза помутнели: то ли от боли, то ли от возбуждения. Сердце бешено стучало, а бедра предательски дрожали, неуклюже дергаясь вперед, когда его желание становилось совсем нестерпимо. К счастью, пара щупалец перестала терзать его соски и устремились к члену, обвив его и скрыв под собой почти полностью, начиная пульсировать, имитируя сокращения. А то, что было внутри, поначалу беспорядочно елозило, словно ища что-то. Так оно и было: в какой-то момент оно задело своим кончиком простату Джона, вызвав у того нечто среднее между всхлипом и стоном, а Лавкрафт явно понял что произошло, и щупальце начало давить и тереть чувствительную точку. Такого издевательства над своим телом не вытерпел бы никто, и Стейнбек опасно покачнулся назад, едва не ударившись головой о стенку каюты. Впрочем, это не произошло: его подхватили знакомые сильные руки и аккуратно опустили на подушки. Перед его лицом оказалось лицо Лавкрафта: его выражения в темноте не было видно совершенно, да у Стейнбека перед глазами все плыло от удовольствия и боли. — Я… В тот день, давно… Ты захотел, чтобы мы стали ближе друг к другу… Мне понравилось… Я хочу больше… — прошептал Говард, и в его голосе звучали очень пугающие своей мрачностью и решимостью нотки. Стейнбек почувствовал, как второе тонкое щупальце входит в него, а то что было внутри перестает терзать его простату, а вместе со вторым начинает растягивать его плоть, явно готовя к чему-то более крупному. Все остальные осьминожьи конечности оплели его тело и вылизывали его, словно сотня влажных языков. «И ради этого ты решил трахнуть меня?» — чуть было не выпалил со злости и отчаяния Джон, но тут на его щеку легли тонкие длинные пальцы напарника. — Прости… Я так… Люблю тебя… И это было сказано с такой болью и виной, что Стейнбек волей-неволей растаял, да и тем более, он и без того был близок к этому. Поддавшись эмоциями, эспер обнял Лавкрафта за плечи, уже увереннее подаваясь ему навстречу бедрами и стараясь абстрагироваться от непонятных и тянущих ощущений в нижней части тела. — Ничего. Я тоже этого хочу. Как и ранее на пристани, он вовлек Говарда в нежный поцелуй, но на сей раз получил ответ. Поначалу брюнет довольно неуверенно подался ему навстречу, а потом начал потихоньку переминать чужие губы, пуская в ход также и язык. Его бедра коснулись бедер Стейнбека, и у того по позвоночнику пробежала дрожь предвкушения. Ощущения в нижней части тела перестали быть неприятными, а вскоре оба щупальца медленно вышли из него, и Джон даже пожалел об этом: пытка удовольствием была вполне себе ничего. Кажется, ему давали передых, и он решил воспользоваться им на полную, разорвав поцелуй и пытаясь отдышаться. Все тело горело от щупалец, пусть они вдруг и поубавили свою активность. Из состояния полуэйфории блондина вывел звук расстегивающейся молнии, за которой последовало ощущение чего-то твердого, длинного и более теплого, чем щупальца. Джон стыдливо опустил взгляд вниз, лишний раз поблагодарив бога за то, что в каюте было темно. — Ох, Говард, а я уж думал, одними щупальцами ограничишься, — нервно усмехнулся блондин. Член напарника был действительно большим, больше чем те два тонких отростка его тела. Конечно, щупальца неплохо растянули его, но… — Это не было бы… Законченным, — выдохнул Лавкрафт и опустил голову, коснувшись губами ключицы Джона. А тот в следующую секунду почувствовал, как головка члена брюнета уперлась ему в промежность и не выдержал, обняв партнера руками и ногами, дабы почувствовать себя хоть как-то увереннее. — Могу я попросить тебя быть осторожнее? — Я не могу с тобой иначе. После этих слов головка члена Лавкрафта аккуратно надавила на колечко мышц, а затем эспер медленно начал входить в тело своего товарища. Тот подавился воздухом, поспешно уткнувшись лбом в плечо брюнета. С девственностью было покончено, остались только принципы, которые тоже не обещались стоять долго. Впрочем, все было не так плохо. Не слишком больно (опять же, играла роль смазка щупалец), но ощущения блондин мог описать как очень странные… До того момента, как чужой член задел его простату. В этот момент он прерывисто вздохнул, положив голову обратно на подушку. Щупальца на его члене вновь начали сокращаться, а его похоть — расти. — Все…хорошо? — он уже даже глаза прикрыл, готовясь к наслаждению, но его отвлек голос Говарда, который беспокойно смотрел на него блестящими фиолетовыми глазами. — Продолжай, — ответил ему Стейнбек, коснувшись губами щеки уже любовника, а не напарника. Лавкрафт вошел уже до упора и наконец начал двигаться: поначалу довольно неторопливо, как и все, что он вообще делал, а затем начал наращивать темп. Вместе с этим то разжимались, то сжимались щупальца, заставляя блондина вздыхать чаще. Прежде чем полностью погрузиться в удовольствие, в голове Джона мелькнула мысль, что у него уже давно не осталось никаких принципов. И все из-за одного человека. **** Проснулся Стейнбек только к полудню, в смятой кровати, в объятьях то ли осьминога, то ли человека. Встать он мог, все тело ломило, так что когда Лавкрафт проснулся, именно его пришлось послать доложить Фицджеральду о том, что Джон чувствует себя «не очень», а также в его обязанностях было захватить завтрак. «Не очень» было мягко сказано: он не выспался, все тело поначалу ломило, а потом оно резко онемело, ноги же вообще отнялись окончательно. В последний раз он чувствовал такое лишь когда впахивал на ферме целый день без перерыва. Но на этот раз причина была гораздо более приятной, и блондин не жалел ни о чем. На самом деле, брюнет приятно поразил его своей активностью ночью. Обычно сонный и довольно «тормознутый», Говард не выпускал его из объятий щупалец, которые периодически сменяли его самого в акте их любви и соединения. Собственно, они развлекались до самого восхода солнца, а потом их обоих свалила усталость, причем Стейнбека первого (чего он не мог себе простить). Зато он понял две вещи, валяясь на кровати рядом с Лавкрафтом, который после всего произошедшего старался не отходить от блондина ни на минуту. Первое: все-таки это действительно их сблизило, а второе… Этот человек был единственным, с кем теперь Джон мог работать. **** — И не только работать! Черт возьми, он был единственным, с кем я мог спать. Клянусь, второго такого мужчины во всем мире не найти, ах эта его способность… — Джон нервно засмеялся. По сути, он говорил в пустоту. В баре и так никого не было в это время, уже под утро, а бармен был связан по рукам и ногам в кладовке. По сути, вся стойка была в его распоряжении, но блондин тянул одну бутылку уже несколько часов, обращаясь в своих монологах именно к ней. — Единственным, кого я любил… Хотя поначалу, каюсь, я считал это увлечением на пару дней. Но Лавкрафт, знаешь, он… Он не на пару дней, он на всю жизнь, чтоб его! — с этими словами он приложился непосредственно к бутылке, сделав из нее пару глотков и поставив ее обратно на стол. — В нем было что-то такое… — начал он, и подавился слезами, подступающими к горлу, даже несмотря на количество выпитого. — Понимаешь, такое… Неземное, что ли. Это влекло меня к нему и посмотри…! Посмотри, как жестоко я поплатился за это! Он ушел, он бросил меня, даже не попрощавшись. Он опять выбрал свой грёбаный сон вместо меня! Предательские слезы потекли из его глаз, однако он не издавал ни звука, лишь шмыгая носом. И правда, каким же он был дураком. Надо было быть осторожнее со «сближением» со своим партнером, а не кидаться в омут. В результате именно он оказался парнем на пару ночей, которого отымели во все щели, а потом выбросили. И кто из них двоих еще был медлительным и плохо соображающим увальнем? Именно Джон, в руках которого сейчас лежала судьба Гильдии, а он сидел в захолустном баре и жалел себя за собственную глупость. Подумав об этом, он встал с табурета, но почти сразу же упал на него обратно. Ноги были ватные, прямо как в ту самую ночь, только теперь не количества любви Говарда, а от алкоголя. Ему было противно от самого себя, но он упорно оправдывал свои действия тем, что совершал паломничество за виски не так уж часто. — Как же я тебя ненавижу, Говард. Даже мне оказалось невозможно находиться рядом с тобой, — прошипел, давясь слезами, Стейнбек, когда предпринял еще одну попытку встать со стула. К счастью, она оказалась успешной, и он, шатаясь, побрел обратно в отель. По пути он проходил мимо пристани и остановился. В темных волнах отражался свет луны, образуя дорожку, ведущую куда-то туда, куда человеку был запрещен путь. Океан бел безмятежен и спокоен, его совершенно не волновали тревоги рода людского, уж слишком он был древним, чтобы беспокоиться о подобных мелочах. Это до боли напомнило блондину о Лавкрафте. Тем более, тот как раз ушел в эти самые бесконечно древние и холодные воды. Стейнбек встал на самый край пристани, сжав кулаки. Слезы оставляли влажные дорожки на его щеках. — Я… Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! Джон почти взвыл на эту проклятую луну и на еще более ненавистное ему море, и наконец разрыдался. **** Уже в отеле эспер свалился на кровать без сил, не раздеваясь, и его пьяный сон был настолько глубок, что он не видел сновидений. И тем более не мог слышать и видеть то, что ручка двери его номера спустя час от его прихода медленно повернулась. А затем нечто прошлось по номеру, оставляя за собой мокрые следы и запах соли и водорослей. Что-то длинное и скользкое коснулось одеяла на кровати Стейнбека и аккуратно накрыло его им, после чего самым своим кончиком коснулось мягкой щеки парня. — А я тебя люблю, — раздался шепот в темноте.