Не стреляйте

После "недоразумения" (которое язык не поворачивается назвать грандиозным провалом, а сознание настойчиво отторгает сам факт) дни тонут в сладкой, вязкой дымке. Леонову кажется, он просто взял отпуск, он на вершине, он не знает слова "поражение", он чёртов король мира, когда заходит в очередной клуб и заливает в себя три шота подряд. Мир вокруг становится вдруг сносным и местами даже любимым, девушки не бесят пафосными фразами как под копирку и восторженными вздохами, от которых, правда, уже тянет блевать. Нет, огни и музыка делают своё дело: картинка мелькает вспышками, номер Севы летит в блок, невозможного не существует. Главное, не перейти тонкую грань, когда хмельное веселье не превратится в жалкую, синюшнюю тоску, от которой только лезть на стенку, да выть, глядя на своё отражение в очередной прозрачной бутылке. Специально меняет Москву на Питер, потому что в столице Надя, а о ней он думать хочет в последнюю очередь. Фортуна отворачивается и истерично смеется над его желаниями. (Надя меняет номер, «сообщение не доставлено»). На улице всё это время была весна, надо же. Апрель обманчиво солнечный, морозит кожу ветром, стоит только выйти на улицу, — так и с жизнью, думает Володя, выходя к берегам Невы, — ты улыбаешься, а копни поглубже, и рухнешь к чертям. Поднимать никто не станет, вставай и шагай дальше с видом, что так и было задумано. Щелкает бегунком зажигалки, упираясь взглядом в пламя, с полминуты не двигается, прежде чем запихнуть её обратно в карман. Сегодня особенно как-то не хочется ничего менять, но он всё равно плетется в знакомый клуб, нацепляет на лицо лучшую, отрепетированную усмешку (его когда-то в глянце звали «романтичным циником», какая чушь) и ждёт, когда биты и дорогой неразбавленный виски унесут его в мир, где нет ничего: только яркая, поглощающая пустота. Сквозь пьяную дымку ему вдруг видится знакомое лицо, и он послушно тянется к нему, обманываясь миражом. — Что ты творишь, Леонов? — разбивает иллюзию недовольный голос, но он только глупо улыбается и, закинув руку на тонкие плечи, почти виснет. — О, а я скучал. «Галлюцинация» (потому что реальная Надя греется где-то в лучах славы и объятиях Горина) говорит что-то в ответ, но эта часть вечера смазывается и исчезает вовсе. Наутро Володя не успевает толком понять, что происходит, настолько быстро Надя уходит, оставляя его с похмельем и четким ощущением расколотости мира и собственной жизни. Он бы списал её появление на эффект от постоянных пьянок, но листок с её новым номером настойчиво намекает на реальность. (Он на всякий случай забивает этот номер в телефон). *** Надя в дань каким-то только ей известным божкам приходит к нему с завидной регулярностью (мотается из Москвы в Питер или живёт здесь, не поймешь). Моет пепельницу, вычищает кухню, забрасывает грязные вещи в стиралку и готовит что-то из скудного набора продуктов в холодильнике (у него, знаете, времени навалом, но куда ему метить в кулинары, лучше поваров из ресторанов не стать). У Леонова не хватает сил выгнать её, и абсолютно точно нет права просить остаться. Он, поверженный и сброшенный со всех счетов, для неё — самая главная причина несчастий. Не ему лезть к ней с объяснениями, не ему просить прощения ( «извини» мелко и почти что плевком), не ему изображать гостеприимного хозяина. В голове набатом собственные слова в кабинете врача бьют наотмашь, оставляя его в дураках с амбициями и отсутствием сердца. Надя не пытается вправлять ему мозги, только смотрит большими глазами и кусает губу до алой капельки крови. Иногда Володя видит, как приоткрывается её рот, но после линия бровей ломается, и она продолжает играть сестру милосердия. Их общение ограничивается скупыми бытовыми фразами, и её длинными вздохами. Леонов не знает, почему продолжает впускать её в квартиру (а ещё он патологический лгун). От её присутствия больно, и ком царапает горло, хочется говорить до хрипоты за всё упущенное время. Он даже не спрашивает, когда она придёт в следующий раз. И придёт ли. *** Зачем-то, без причины и тем более оправдания, он узнает, где и когда она тренируется, и покупает билет на сапсан. Она больше не в смешной шапке с помпоном на макушке. В большой не по размеру куртке и модной сейчас черной шапке, за которой почти не видно пружинистых кудрей. Улыбается своему хоккеисту, смеется над его совершенно нелепыми кривляниями, шагая нога в ногу. Объективно их бы можно признать милой парой — только Леонов совсем не объективен, и зло придавливает носком ботинка окурок. Ему стоит уползти обратно в свою нору, чтобы утопнуть, наконец, в жалости к самому себе. Может, привести пару девочек, показать, что ему этот сентиментальный бред незачем. Выбросить в Неву обручальное кольцо (надо было сделать это давным-давно). Кажется, что в спину ударяется усмешка Горина и это ощутимо больнее, чем его же кулак на володиной челюсти. *** Именно тогда, когда Володя готов разорваться и свалить куда-нибудь подальше от душного июня, к морю (тот же лёд, только при падении вода забивается в уши, нос и рот), Надя возвращается. Приносит с собой, фрукты и, расставляя их на столе, спрашивает: — Ты думал, что будешь делать дальше? Взгляд упирается в пакет с яблоками, голос сиплый и тихий, и Леонов сжимает кулаки, сцеживая: — Книгу писать автобиографическую. — Я серьёзно. У неё есть Горин, которого можно муштровать, как заблагорассудится, а Володю лечить не надо, он не какой-то жалкий неудачник, чтобы тратить на него столько времени и сил. Он злится на себя, на неё, на Сашу, на вселенную, и эта несправедливость переполняет его до краев, так что он впервые за жизнь, заключенную в рамки строгой дисциплины и подъёмов в шесть утра, скидывает со стола пакеты, рассыпая их содержимое по кухне. — Уходи отсюда. Здесь тебе не приют для душевно больных и нуждающихся в спасении. Нет у тебя такой миссии, не мни себя Богом! У Нади дыхание вдруг ровняется с его, и пальцы разжимаются. Уходит она молча, и почему-то кажется, что в этот раз навсегда. Даже у её упертой и чересчур сердобольной натуры кончается терпение, а Леонову слишком фигово, чтобы понять это и пойти следом. Ему вселенная даёт кучу пощечин, а он продолжает делать вид, что никому ничего не должен. Её нет рядом, когда Володя обнаруживает себя в том же клубе и с ощущением полнейшего раздрая во всем теле. Поделом, ей богу. *** Он поднимает белый флаг первым (иначе быть не могло). На раз-два жмёт кнопку «отправить», глядя на отпечатки собственных пальцев на стакане. > Прости, я мудак. > Я не должен был так себя вести. Ты имеешь полное право послать меня подальше. Смотрит на черные буквы, которые расплываются перед глазами, на галочку «прочитано», на отсутствие ответа. И его чувства балансируют на тонкой грани, их не подставить под знакомое определение, и Володя думает, что нужно что-то менять. Ему протягивали руки, когда он не заслуживал этого, ему бросали оливковую ветвь, его пытались понять, а теперь надо найти силы поменяться местами. Печатает, формируя план действий на ходу (его внезапные идеи, если подумать, никогда не заканчивались чем-то хорошим), и дышит глубоко и основательно, собирая остатки воли. > Думаю, перебраться обратно в Москву. Придешь на новоселье? > Не знаю, как буду дальше без тебя. > Прости. *** Когда Володя перевозит вещи и ищет квартиру, то эти действия заставляют забыть о месиве, в которое он сам же и превратил свою жизнь. И как бы не хотелось бросить всё это, он и без того чересчур долго барахтался в иллюзии того, что всё как раньше. Теперь нужно стиснуть зубы и вспомнить, как всё начиналось — через долгие тренировки, борьбу с собой и недоверчивые взгляды вокруг. Самое ироничное, что ему по-прежнему плевать на Горина в жизни Нади, будто его присутствие — временное звено, а они так же вечны, как были в разгар своей карьеры. Он ищет новую работу, связывается с Севой, слушает его лекции и ворчание, даже надевает коньки (хотя непривычно, почти до трясучки непривычно), и только после этого идёт к дому Нади. Он снова чувствует, что может если не всё, то очень многое. Нет неразрешимого, есть только отсутствие стимула. Надя собирает сумку, когда он появляется на её пороге, зеркально копируя её пару месяцев назад. Она по-прежнему сморит на него снизу вверх и скрещивает руки на груди, только глаза не могут врать, поэтому она прячет их через секунд пятнадцать немой борьбы (будто Леонов не успел выучить её привычки). — Уезжаешь куда-то? — В Иркутск. У Шаталиной День Рождения, сюрприз хочу сделать, — максимально, насколько может, произносит Надя, а у самой плечи, как натянутая тетива, и голос нарочито сухой. — С собой не позовешь? — приходится перешагивать через себя, убирать гордость и стараться не пялиться слишком открыто. — А зачем оно тебе, Володь? Там ни клубов приличных, никакой тусовки. Заслуженно, но всё равно колет под ребрами. — На Байкал всегда хотел посмотреть. Надя сдувает непослушную прядь с лица и недоверчиво косится на него. Хочется как прежде дотянуться до её волос немым «я рядом», но Володя убирает руки в карманы. Сбрасывает все карты перед ней сейчас, думает, будет ли она дурой, если даст ему сотый шанс. Он бы себя давно послал, крикнув вслед пару крепких ругательств и запустив чем-нибудь тяжелым. — Как знаешь. У него есть пара свободных дней и есть желание. Этого оказывается достаточно, чтобы купить билеты на самолёт на следующий день и собрать вещи. Ему, в конце концов, с детства вдалбливали, что только трус опускает руки. Володя думал, это правило работает только в спорте, а в жизни всё само собой придёт к тебе. Он ошибался, но сейчас, кажется, именно то время, когда все истины под знаком вопрос. Одно непреложно — Надя ему нужна. Как никто никогда, наверное, не был нужен. С её этим нездоровым упорством, порой детской наивностью и доброй-доброй улыбкой. Вся, любая.