Сострадание

Старенький "Пежо" Франсиса был припаркован на площади Жан Жорес. Сам хозяин авто мирно дремал на лавочке возле детской площадки. Антонио покачал головой и ослабил узел шарфа, садясь рядом. — Ты беспечен, примо. Бонфуа застонал и медленно потянулся, делая вид, будто смертельно обижен. "Примо" — всего лишь кузен, не брат. А просто так дальность их родства Фернандес обычно не подчеркивал. — Я так хорошо спал, Тони. Я видел сны, — жалобно сказал он. — В Провансе осенью постоянно засыпаешь, но снов я не видел лет двести. — А я тебя разбудил, — губы Карьедо растянулись в улыбке. — А ты меня разбудил, — эхом повторил Франсис, неодобрительно кивнув. Он окончательно проснулся и часто заморгал, уставившись на тени деревьев рядом со стоянкой. — О, уже полдень. Если уж тебя как-то занесло в Сен-Жиль, то мог бы разбудить меня и пораньше. — Да я так… — отмахнулся испанец. — Заехал по старой памяти. Они помолчали. «Старая память» у обоих была разной, но уже от одного словосочетания тянуло тяжестью. — Протоптанная дорога в Сантьяго? — легкомысленно хмыкнул Франсис, выдержав паузу. — Все паломничаешь? Какое же это легкое слово. Ставшее, то бишь, легким. За последние годы. — Нет, — без эмоций сказал Карьедо. Бонфуа быстро посмотрел на него и тут же отвел взгляд. — Пойдем, прогуляемся, — предложил Франсис. Антонио рассеянно кивнул. До улицы Роз они дошли в молчании. За чем бы ни приехал сюда Испания, рано или поздно он должен был дать Франции какой-нибудь намек. Но взгляд Антонио блуждал, ни на чем не задерживаясь, а руки испанец засунул глубоко в карманы пальто. Это выглядело бы смешно, не будь ему так очевидно не по себе. — Ты сутулишься, — усмехнулся Бонфуа. «Что-то не так». Карьедо зябко передернул плечами. — Холодно? — приподнял бровь Франсис. — Не знаю, — откликнулся Антонио. Обычно, когда южанин слишком становился так немногословен, это было знаком к тому, что он хочет поговорить. Бонфуа остановился и прислонился спиной к стене дома. Тут здания были низкими, всего в два этажа. Франсис решил почаще вспоминать о том, что вне Парижа тоже есть жизнь. В этом что-то было. Он любовно погладил неровную поверхность стены, не так давно бывшую идеально гладкой. Впрочем, не исключено, что слова «не так давно» были не совсем уместны. У него, как это обычно случается, все смешалось в памяти, и городок виделся в тумане воспоминаний, словно одно из тех крепких, но чуть кривоватых деревьев на Жан Жорес. С неспешно облетающими листьями. Испания остановился рядом и безучастно уставился на закрытые окна напротив. Людям было скучно тут в это время года, они открывали ставни — и видели перед носом только другие ставни. В конце концов, желание открывать их просто исчезало. Они постояли так, слегка провалившись каблуками ботинок в асфальтовые дыры. А потом Антонио все-таки сказал это. Сначала Франция не понял. Просто потому, что в их возрасте не говорят о подобных вещах столь неуверенно. Он сказал: — Франция. — Да? — сказал Франция в ответ. Не «примо» и не «Франсис» даже, как отметил он про себя. Таким тоном зовут по должности. «Месье старший менеджер». «Месье Французская Республика». — А что ты скажешь, если узнаешь, что я хочу тебя убить? Бонфуа посмотрел на небо. Прованс все так же был погружен в свою беспечно-сонную осень. Если бы подул ветер или грянул гром, конечно, все было бы чуть более кинематографично и оттого чуть более смешно. А так — нежным гребнем зефира, прямо по канонам поэзии девятнадцатого века, облака разделило на тонкие полосы. Сквозь них пробивались солнечные лучи. Ирония заключалась в том, что подобные вещи слишком часто произносятся неуверенным голосом под аккомпанемент нежного птичьего пения, и удивляться этому каждый раз было бы глупо. — Давай поговорим, может быть? — предложил Франсис. Испания вынул руки из карманов и встал напротив Бонфуа, прижав того к стене еще плотнее. Воротники их пальто соприкасались друг с другом. От испанца пахло морем. С некоторых пор от него всегда немного пахло морем, но привыкать приходилось каждый раз заново. Запах морской соли когда-то был синонимом власти, а от этого не так просто отделаться. — Да, — Антонио кивнул и наклонился к шее "примо", хищно втягивая аромат парфюма. — Мы поговорим. Растрепанная челка южанина защекотала кожу Франсиса. Он обманчиво ровно выдохнул: — О чем ты хочешь?.. Бонфуа, вопреки устоявшемуся мнению, умел себя контролировать. Контроль осуществлялся, правда, в особом стиле Франсиса. Он отвлекал себя, вдумчиво анализируя семантику бранных слов. — О сострадании, — прошептал Карьедо, горячей волной тепла обжигая его шею. Бонфуа невольно улыбнулся, впитывая изящную иронию момента. Сен-Жиль был лучшим местом для того, чтобы говорить о сострадании. Сен-Жиль стоял на сострадании. Согласитесь, смешной фундамент для портового города. — Ты знаешь, раб Божий, что надобно, дабы помочь нести тяжесть горестей брату твоему? — ровно процитировал Испания. Франция и не заметил, как расстояние между ними сократилось до чересчур опасного минимума. — Нужно быть готовым взять эту тяжесть на себя, — ответил он заученной строкой. А Карьедо закончил, коснувшись губами мочки уха Бонфуа: — Сие есмь сострадание. Руки француза дрогнули, но он не пошевелился. — Поэтому ты захотел убить меня? — спросил мужчина, глядя на смуглую кожу Антонио, видимую из-под небрежно повязанного шарфа. Уткнувшись почти смиренно в плечо Франции, Испания замолчал. — Ты хочешь, чтобы я стал Святым Эгидием? — продолжал задавать Бонфуа вопросы, лишенные смысла. — Чтобы спас тебя, как белого оленя, заслонив от стрелы? Место ты выбрал символично, я оценил. Его голос с трудом скрывал насмешку. Евросоюз как организация не поменял одного — те, у кого нет денег, просят их у тех, у кого деньги есть. Перераспределение капитала. Это было как переворачивать песочные часы, в которых вместо песка — крупинки золота. И каждый раз это выглядело достаточно жалко, чтобы оттолкнуть просителя с отвращением. «Помощь» стала синонимом кредита слишком давно. Испания отодвинулся и внимательно поглядел на Франсиса, пытаясь угадать его мысли. Потом сделал шаг назад, и привычная рассеянная улыбка вернулась на его губы. — Э, нет, примо. Ты не понял. Ты уже практически стал Эгидием. Снова это ненавидимое Франсисом слово. Двоюродный. Кулаки Бонфуа сжались. — А я хочу быть тем, кто выпустил стрелу, — туманно продолжил Карьедо и, как ни в чем не бывало, пошел дальше по улице Роз, приветливо кивнув женщине в окне. Она, на свою беду, не вовремя открыла ставни, чтобы полить цветы. Франсис опешил. На негнущихся ногах он последовал за испанцем. — Подожди. Что? — Мне всегда казалось, — светским тоном пояснил Антонио, небрежно ступая по выщербленному асфальту. — Что Вамба стрелял не в оленя, а в Эгидия. Ну, знаешь, потому что он увидел, что тот защищает кого-то, а его не защищал никто. А как ты думаешь, Бонфуа? Франция не думал ничего. Он просто шел за ним, как привязанный. Женщина с любопытством поглядела им вслед. Цветы были забыты. Далеко они, впрочем, не ушли. Все улицы тут походили друг на друга. — Я думаю, что мир легко управляем, — ответил Франсис после недолгих раздумий. На этот раз они поменялись местами — к стене был прижат Испания, а пальцы Бонфуа скользили по его спине под тканью пальто, небрежно сминая дорогую ткань рубашки. — Всего несколько рычагов, и он крутится, — сказал Франция в уголок его губ. — Деньги. Долг. Что еще? Ах, да. Ревность. Шарф Фернандеса был небрежно отброшен на асфальт. — Я прошу сострадания, — возразил тот, тяжело дыша. — Не притворяйся, что не понял. — Конечно, — согласился Бонфуа, проводив взглядом капельку пота на его ключице. — Я уверен, каждый мученик в глубине души желает сострадания. Откинув голову назад, Антонио прикрыл глаза и улыбнулся. Его грудь тяжело вздымалась. Француз хмыкнул. К счастью, сострадание синонимом кредита еще не стало. По крайней мере, не настолько, чтобы обе стороны договора смеялись над этим, как смеются офицеры, услышавшие о «чести клинка» — с горьковатым неверием и веселой разочарованностью. А договор, в свою очередь, вовсе не являлся синонимом любви. Поймав руку Испании, Франция забрался пальцами под рукав его рубашки. Потом поднес ладонь Антонио к губам, чтобы коснуться ими сухой и горячей кожи запястья. Потом он скажет Германии, строгому в вопросах бизнеса: «Испанские проблемы с финансами? Мы держим руку на пульсе». А Германия, конечно, посмотрит с недоверием, но этика не позволит ему задавать вопросы. Он не Англия — тот бы едко уточнил, насколько крепко, чью руку и пульс ли это вообще. Несдержанно ведя рукой по бедру Карьедо, Франсис опустился на колени. Он мог не любить что-то давать, но обожал, когда у него что-то просят. И он знал, что все страны так или иначе желали того же самого, ибо просящие всегда поддерживали иллюзии их могущества. Ему этого не хватало в Евросоюзе, где, кажется, все были по умолчанию друг другу должны — и это уравнивало их, и это же лишало их стыда. Просить было стыдно, и никто не просил, получая все молча. Это было неправильно. Стыд оздоравливал — так считал Франция. Стыд прошения подразумевал благодарность после. Франсис хотел слышать больше просьб Антонио. Это было бы честно. Но сам бы он о подобном просить не стал. Тот же, наклонив голову, тихо ругался по-испански. Смуглые пальцы судорожно скребли белую поверхность стены. — Знаешь, я бы на твоем месте выбрал Сен-Пуан, а не Сен-Жиль, — светским тоном произнес француз. Он гладил Испанию между бедер, обрывочно и резко, будто хотел разорвать на нем одежду. Трогал жадно, не стесняясь, где только мог. Помедлив пару секунд, Бонфуа расстегнул его ширинку и запустил туда пальцы. — Почему же? — спросил испанец с такой же фальшивой интонацией. Колени Антонио крупно подрагивали. Франсис с наслаждением потерся о них щекой. Выдержка, эта сомнительная южная выдержка. Еще минута, казалось, и Карьедо притянет "примо" к себе и вцепится ему в горло жестоким укусом, чтобы почувствовать вкус крови, чтобы поглядеть, как она пачкает воротник Франции, чтобы размазать по его лицу прихотливыми ритуальными узорами. Это заводило. Но Антонио был «просящим». Он пришел с протянутой рукой. А просящий что-то берет, только когда позволит дающий, ведь так? — Сен-Пуан стоит на озере, ты знаешь? — Бонфуа рассмеялся своим мыслям. — И люди видят над водой призраки тех, кто жил там до них. Когда город назывался по-другому. — Что там случилось? — выдохнул Антонио. Вытаскивая из брюк Испании пояс, Франция улыбался. Его вьющиеся волосы растрепало ветром, и он походил на безобидного сумасшедшего. — Все в этом городе умерли, — беспечно говорил он. — Хотя Пуан их предупреждал. — О чем? Испания вздрагивал всем телом от каждого касания. Француз приподнял его рубашку и лизнул кончиком языка подтянутый живот, царапнув кожу щетиной. — Он говорил, — пальцы Бонфуа зацепили край брюк Карьедо и потянули их вниз, — "Скоро вы услышите большой шум". Но никто его не слушал. — Потому что он был похож на шута, — слабо рассмеялся Фернандес. — Верно, — поощрительно мурлыкнул Бонфуа, с каждым поцелуем оставляя все более яркие метки на его бедрах. — Правда, эти люди были похожи на шутов не меньше. Только не хотели помнить об этом. Они ни о чем не хотели помнить, по правде говоря, только о сладости жизни. Он покачал головой с наигранным сожалением. — А дальше? — О. Дальше, — Франция рывком встал с колен. Антонио сглотнул. — …Дальше Пуан захотел стакан молока. Испания, на самом деле, искренне ненавидел аллегории еще со времен Реконкисты. Он был накормлен ими досыта настолько, что потом выкорчевывал с помощью Инквизиции не один десяток лет. Борьба с собственными страхами выросла из борьбы с чужими призраками. Но закричать прямо о том, что он не пес Франции, которому можно рассказывать глупые сказки, он не мог. Капитал похож на воровское клеймо на лбу, он указывает всем на твое место. Иерархия есть в любом коллективе, ведь в любом коллективе кто-то должен быть внизу, чтобы кто-то был наверху. Об этом, если подумать, даже писали когда-то, лет сто назад, у их итальянских братьев — смешно, право слово! Громкий голос, рассказывающий другим о власти, и откуда? Как там их звали, этих теоретиков — Моска, Парето? Дьявол. Белозубо улыбнувшись, Антонио погладил Франсиса между ног. — И Пуану налили молока, — с нервным весельем предположил испанец. Жмурясь от удовольствия, Бонфуа облизнул губы. — Да, — сказал он быстро. — Да, да. Он пил молоко и говорил хозяину дома: "Ты услышишь шум, но ты должен смотреть на меня, ты не должен оборачиваться". Смотри на меня. Смотри... Испания сгреб в кулак волосы на затылке Франции и отчаянным жестом притянул того к себе, целуя. Отвечал француз бесстыдно, долго, влажно, кусая губы до крови. Носил же он — какая глупость, — дорогое, но легко рвущееся белье, и рука Карьедо уже мерно двигалась — ровно с такой скоростью, чтобы Бонфуа не начинал толкаться бедрами навстречу. — Дальше, — хрипло повторил Антонио между поцелуями. — Что было дальше? Рука же Франсиса в ответ двигалась медленно, дразняще, властно. Фернандес невольно задерживал дыхание с каждой новой лаской. — Но когда хозяин услышал шум, — голос Франции стал глуше. — Он обернулся. И увидел, как все остальные тонут, как прибывающая вода ломает дома, ломает кости, ломает все. Он неожиданно прекратил движения, сжав пальцы. Тихо охнув, Испания вцепился рукой в его пальто. — И он утонул вместе с другими, — горячий шепот Бонфуа в пространстве маленькой улочки казался одуряюще громким. Антонио едва ощутимо подташнивало от себя, от момента, от Франсиса. «Вся власть ведет к власти немногих избранных». Бонфуа мог бы просто процитировать Михельса, было бы ясно без намеков, а главное — не так унизительно. Мол, в Евросоюзе есть активное меньшинство и пассивное большинство. Забыл, Тони? Начало двадцатого века, глава пятая, теория элит. Все так живут. Но Франсис возомнил себя Лафонтеном, не иначе. Иначе с чего бы он стал читать ему басню с моралью? Карьедо не был чьим-то псом, нет. Но эта французская сучка заставляла его скулить от отвращения к собственному положению. "Погладь меня, брат. Погладь. Возьми меня. Пожалей меня". Он, сам не замечая, говорил это вслух, уже не понижая голос. У любого стыда есть граница, за которой он ломается, словно известняк. Испания, подумать только, просил. Он тонул и просил, чтобы ему протянули руку. Холодный разум шептал Антонио, что он сам виноват в своих финансовых сложностях, а потому заслужил все это — и жадные руки Бонфуа, и шершавую стену, и тошноту, от которой кружилась голова. Уже изрядно затуманенным сознанием он уловил, как француз изогнулся в оргазменной судороге – сильной, сладкой, долгожданной. Потом разум оставил Антонио. Бонфуа вновь встал на колени, не заботясь о полуспущенных брюках. Испания просил — но просил, уже отринув стыд. И это возбуждало еще больше, чем неловкое, наивное преодоление себя, которое Антонио хотел ему предложить сначала. Это сносило к чертовой матери все остатки здравого смысла. О, Дева Мария. Прости, прости. Ласки, граничащие с болью, заставили Карьедо застонать. Он вконец ободрал руки о стену, но боли не чувствовал — влажные звуки, с которыми двигался Бонфуа, будили в нем истеричные, неожиданные желания. Все, что он мог – не кричать в полный голос. Антонио, казалось, забыл даже свое имя, и не успел оставить в сознании вопрос, кто же основал многострадальный Сен-Пуан. Иначе бы он узнал, что были и те, кто не утонул, ибо они вышли на путь смирения. Они, сказал бы Бонфуа, сделали правильный выбор. — Ты будешь мне благодарен, — шептал Франция, ловя в объятия сползшего на асфальт Испанию. — Потом. Обязательно будешь. Надо было с самого начала просто слушать, что говорит старший брат. Бонфуа ни капли не сомневался в своих словах. Так приятно было чувствовать свою правоту, что не возникало ни малейшего желания усомниться в ее истинности. Прованское солнце пока стояло высоко. Погода в Сан-Жиль обещала быть отличной. — Поехали в Сан-Пуан, — сказал Антонио тихо. — Прямо сейчас. Франсис улыбнулся и протянул ему шарф. В Сан-Пуане шел дождь, но как знать, что произойдет, пока они туда доберутся. — Поехали, — сказал он.