Когда зацветут лилии

Ледяной пол и пустая квартира. Чимин едва дышит. Холод лезет изо всех потаённых углов, окутывая своими липкими лапами каждую частицу израненного естества. Вдохнуть снова не получается, приступы становятся всё тяжелее, всё отчётливее. Что-то внутри невыносимо раздирает мягкое горло, и кровь хлещет наружу, а он только и успевает панически стирать струящуюся, густую жидкость с подбородка. Хрипит, кашляет, отплёвывается, пока всё тело сотрясает рыданиями от того, насколько всепоглощающей оказывается боль, которая выжигает все лёгкие, а вместе с ними уставшую душу. И ему бы не чувствовать всего этого сейчас, раствориться в пустоте, расщепиться на мелкие частицы и просто исчезнуть. Мысли о смерти снова лезут в голову, но он не может даже встать, поскальзываясь в луже собственной крови. Чимин жалеет себя, обхватывает руками колени, хрипит и давится снова. Белые лепестки выглядят произведениями искусства в этом окроплении красного, словно вырезаны из тонкого фарфора. Он хватает их руками, сжимая в ладонях. Нестерпимо больно, до отвращения давит на грудную клетку. Чимин устал. Устал вытирать следы собственной крови с пола, устал мешками выносить одежду к мусорному баку около подъезда после очередного приступа. Устал жить. Перед глазами стоит его образ: его чёрные волосы, его бледная, мягкая кожа, его тонкие запястья и острые ключицы, о которые, кажется, порезаться можно, если дотронуться, провести кончиками пальцев. Чимин устал. Он хрипит его имя, словно в забвении, по слогам выговаривает снова и снова, и новые потоки крови вырываются из израненного горла. Вместе с невинными, безумно непорочными лепестками. Эти чувства неправильны. Эти чувства были обречены на провал изначально. Чимин, ведомый инстинктом самосохранения, кое-как доползает до тумбочки, оставляя за собой кровавый след, и хватает рукой телефон. Всё тело пробивает холодным потом и мелкой дрожью. Первый номер в его контактах, щелчок пальца по сенсору и короткие, рваные гудки. Трубку поднимают почти сразу же. – Чимин? – обеспокоенный, сонный голос прорывается в его уши и бьёт по барабанным перепонкам, заставляя снова поперхнуться кровью и лепестками. – Что случилось? – Снова. – Хрипит, давится, кашляет – у механических действий организма порядок всегда заезженный, а голос кажется совсем чужим и таким разорванным, словно раздроблен на множество мелких осколков. – Чонгук, снова… Юнги… Чонгук. Его пробивает рыданиями, а грудную клетку стягивает металлическими щипцами. Чимин чувствует, как в его лёгких шевелится что-то живое, словно цветок впускает ростки, основательно повреждая внутренние органы. Телефон с глухим грохотом падает на ледяной кафель. – Чёрт… Господи, я уже еду, Чимин, я уже еду. Пожалуйста, держись. И он действительно приезжает слишком быстро. Растрёпанный, сонный парнишка, у него словно солнце за пазухой спряталось и блестит в его тёмных глазах. Он напуган, по нему видно, каштановые волосы беспорядочно топорщатся, словно встают дыбом, а скулы отчего-то становятся совсем острыми, видимо, оттого, как крепко он сжимает стучащие зубы. Он дрожащими руками открывает двери в квартиру Чимина дубликатом ключа и влетает в неё, снося в кромешной темноте вазон с цветами. Ругается, что ему совсем не свойственно, и несётся к блондину. – Хён, ты идиот! Почему ты не позвонил раньше? – он находит Чимина на полу, хрипящим и совершенно ослабшим, с высохшими дорожками слёз на исхудавших щеках. Его голос звенит и отдаётся от гладких стен помещения, бьёт по черепной коробке молотком, но Чимин всё равно рад слышать его, потому что то тепло, которое пронизывает его тело и окутывает с ног до головы мягким баритоном, заставляет позабыть о боли в грудной клетке. Чонгук притягивает своего маленького хёна к себе, пачкаясь в его крови, и крепко обнимает, прижимая к твёрдой груди. Чимину становится лучше, по крайней мере, морально, пока ослабшее расколотое тело пытается вобрать в себя остатки чонгукова тепла. Чонгук ругает его, пока набирает номер скорой помощи, говорит, что Чимин совсем сумасшедший, и что он не позволит своему хёну просто так уйти на тот свет, ведь у них ещё с детства столько всего запланировано. Они ведь ещё не побывали на диких пляжах, не «нарубились» в любимую игру на приставке, не выпили любимого вина, лёжа на крыше и встречая вместе рассвет. Они не сделали всё, чего так хотелось юным подросткам, но проблема теперь заключалась в другом – Чимин об этих глупых детских обещаниях давно забыл, а у Чонгука они все выжжены на подкорке сознания и не отпускают его по ночам. Чонгук в сотый раз говорит, что Чимин глупый, тупой, безнадёжно разбитый, но на деле имеет ввиду «я не хочу тебя потерять».Чимину плевать, о чём толкует его младший донсен, главное, чтобы не останавливался, даже если решит проклясть его, на чём свет стоит. Чимина успокаивает мягкий голос; едкая боль, разрывающая всё горло, отступает назад, и он неосознанно жмётся к нему, словно он – единственное, что способно его спасти. – Чонгук-а. – Чимин хрипит, расслабляясь в его руках, а у мальчишки зубы сводит от того, как его имя с уменьшительно-ласкательный суффиксом звучит из блестящих пухлых губ. - Я… Это неправильно. Эти цветы… Они продолжают расти из-за него, и я… Я не должен чувствовать этого, но я скоро… Мне кажется, я не смогу так жить. Не протяну… Голос Чимина слабый, хриплый и почти уничтоженный, с каждым словом становится всё более тихим. И, проваливаясь в сон, Чимин не можешь заметить, как боль искрится в глазах этого родного, растрёпанного паренька, выливаясь в две тонкие, блестящие дорожки на его щеках. Он глухо всхлипывает, прижимая обмякшее тело к себе, целует выкрашенные в пепельный блонд волосы и шепчет: - Я всегда буду рядом. Всегда, слышишь?.. *** Появление человека в ослепительно белом халате заставляет растрёпанного, сонного паренька, пустым взглядом мерящего перед собой больничное пространство, встрепенуться и вскочить со стула. В его глазах – надежда, руки плотно сжаты в кулаки, а губы подрагивают от нетерпения, и человек в белом халате останавливается прямо напротив него, глядя в эти добрые, пропитанные лучами утреннего солнца глаза. – Доктор, как он? Почему меня к нему не пускают? – тонкий голос паренька звенит и отдаётся в коридорах отголосками, которые доносятся до самых потаённых уголков, и врач качает головой, поджимая губы. – Мы впервые в жизни видим такое. – Произносит он, ловя на себе очередной обеспокоенный взгляд. – При внешнем осмотре мы подумали, что это что-то сродни туберкулёзу. Молодой человек кашляет кровью, состояние его легких очень нестабильно, и… а вы кем ему приходитесь? Паренёк мешкается, словно не знает, что сказать, лишь сминает во вспотевших ладонях края своей толстовки. – Я… друг детства. Так как он, доктор? – Рентген показал, что в его груди, в том числе и в лёгких… проросли цветы. Предположительно белые лилии вида lilium candidum. Я никогда не сталкивался с таким на своей практике. Могу объяснить это лишь тем, что он каким-либо образом вдохнул их пыльцу или семена, но факт остаётся фактом – непонятно, как они смогли прорасти в такой неблагоприятной для цветов среде. – Значит, это правда… – Словно обращаясь к самому себе, произносит паренёк, меря пространство за спиной у доктора, а затем резко переводит взгляд на него. – Доктор, что вы можете сделать? Доктор теребит в руках папку, опуская взгляд в пол, и паренёк чувствует, что в этом жесте есть что-то зловещее, что-то такое, чего ему не хочется слышать. – Вы обратились в больницу слишком поздно. – Врач говорит, а у паренька чувство, словно каждое из этих слов постепенно выбивает почву у него из-под ног. – Корни у этих цветов крайне цепкие и выделяют секрецию, которая постепенно парализует нервную систему. При этом, цветок пророс настолько основательно, что его корни уже начали поражать важные внутренние органы. Хирургическое вмешательство в 99% случаев будет иметь летальный исход. Мы бессильны. Вашему другу осталось жить не больше двух дней. – Доктор. – Ком в горле не даёт продохнуть, и у Чонгука чувство, словно его выкинули на лютый мороз без верхней одежды. – Пожалуйста, хоть что-нибудь… Вы не можете так просто дать ему умереть. Сделайте хоть что-нибудь. Вы же врач! – Мы бессильны. – Вторит доктор, стараясь не пересекаться с Чонгуком взглядом. - Если бы вы обратились к нам раньше, то хирургическое вмешательство было бы приемлемым. А сейчас класть этого парня на стол – словно вести его на смертную казнь. Нет вариантов, что он выживет, и ни один врач в нашей клинике не подпишется под чужой смертью. – Вы можете пустить меня к нему? – осипшим, тихим голосом просит Чонгук. Доктор кивает и удаляется, шепнув что-то дежурной медсестре, а Чонгук достаёт из кармана телефон и очень быстро щёлкает на кнопку вызова, прикладывает к уху и слушает долгие гудки. Чертыхается, кусает губы и молит, чтобы ему ответили. В его груди кипит злость, которая готова прорваться наружу в любую секунду. Желваки с силой сжимаются, прочерчивая острую линию скул. – Да? – хриплый голос вырывает его обратно в реальность. – Юнги… Хён. – Чонгук выдыхает в трубку и прижимается лбом к холодной больничной стене, чтобы хоть как-то остудить пыл. – Чимин… он в больнице. Ты должен приехать к нему. Сейчас же. – Ты же знаешь, что у меня работа. Я не могу. – Устало произносит голос на том конце трубки, и Чонгук ещё больше, до скрипа сжимает свои белые зубы. – Ублюдок. – Шипит, как раненый зверь, и его голос словно бурлит и пенится злобой и ненавистью. – Он умирает из-за тебя. У него ханахаки, Юнги. На том конце трубки – молчание, в груди у Чонгука – огромная дыра, которую уже ничем не подоткнёшь и не залатаешь. В больнице пусто и тихо, лишь короткое и оборванное дыхание паренька отдаётся от стен. – Я… я сейчас буду. – Потерянно произносит Юнги и кладёт трубку. Чонгук глухо всхлипывает, давя в себе слёзы. Когда-то они все были неразлучны, жили совсем рядом друг с другом и верили в одни и те же сказки. Чонгук ловил взглядом чужие улыбки и отпечатывал их в сознании, считая Юнги своим старшим наставником, который учил всему, а Чимина… Просто Чимином. Даже не хёном, а кем-то равным ему. Чонгуку казалось иногда, что они делят одну на двоих душу и чуть ли не тело – у них была общая первая сигарета, общий первый алкоголь, общие друзья и квартиры у них располагались на одной лестничной клетке. У них были даже первые поцелуи, отданные друг другу, о которых они не говорят до сих пор. Не говорят они так же о том, что Чонгук тогда сказал что-то вроде «я, кажется, в тебя влюблён, хён», а Чимин лишь отмахнулся пьяно и пробормотал в горлышко бутылки «глупости», отпивая тёмно-бордовую жидкость. У них была одна молодость на двоих, одно на двоих саморазрушение, и если Юнги для Чона был всего лишь авторитетом, то Чимин был для него целой жизнью. В детстве, до поцелуев, алкоголя и сигарет, они втроём любили читать глупые японские сказки, повествующие о прекрасных принцессах, злобных драконах и лесных чудовищах, но только одна из них явственно и чётко отпечаталась у Чонгука в сознании, потому что Чимин всегда плакал, стоило ему услышать её от Юнги. Юнги всегда рассказывал о девушке с невинной и чистой душой, которая безответно любила высокомерного юношу. В очередной раз после того, как он ранил её чувства, она пала духом, и её любовь, которая выгрызала всё живое внутри, проросла в лёгких прекрасными хризантемами. Это была сказка с грустным концом, сказка о моральном самоуничтожении и боли, и она сыграла в их жизнях настолько ироничную роль, что, не будь Чонгук настоль очерствевшим к позитивным чувствам, он бы ухмыльнулся. Чонгук ещё с пятилетнего возраста помнит, как его семилетний хён в слезах говорил, что обязательно найдёт человека, которого полюбит так же сильно. Он помнит, как сжимал маленькую пухлую ладошку в своей и гладил Чимина по голове, совсем ещё не понимая, почему его хён так расчувствовался. Зато Чонгук уже тогда осознал, что ему больно видеть чужие слёзы, и сейчас, вспоминая заплаканное детское лицо Пака, он с сожалением подумал, что, полюби он его, Чонгука, который всё время рядом как верный пёс, цветы в его груди не проросли бы. Месяцами ранее Чимин позвонил Чонгуку после долгих недель молчания и сказал, что чувствует себя плохо и им бы встретиться, выпить и поговорить, как в старые добрые. Конечно же, Чонгук согласился. В ту же ночь Чимин, болтающийся у Чонгука на плече, поведал ему заплетающимся языком, что влюблён в их хёна Юнги. И что у Юнги скоро свадьба. И что Чимин, кажется, проебался со своими неправильными для этого мира чувствами. Чонгука в тот момент словно изрезали острыми керамическими ножами, вгоняя лезвие по самую рукоять и прокручивая, ковыряясь между рёбрами и вынимая всё гнилое, что в нём было, чтобы эти ошмётки видели все прохожие, потому что злость и боль в его глазах мог не заметить только слепой. И Чимин, который продолжал глупо посмеиваться, декламируя более трезвому Чонгуку, что любить парня, будучи парнем, совсем неправильно и даже отвратительно, поэтому Чимину просто выпилиться хочется, но с чувствами ничего не поделаешь. И Чонгук угрюмо осознал, что действительно, не поделаешь. Если Чимин со своим неправильным восприятием просто проебался, то Чонгук окончательно сгинул и канул в небытие, растворился в нём, оставаясь лишь пульсирующим сгустком боли и чувствуя себя откровенно ничтожным. Потом хён звонил ему почти каждый день, будучи пьяным в стельку. Просил забрать и отвезти домой, ведь «его Чонгук-а всегда поможет своему хёну, так ведь?». А потом Чонгук узнал про эти приступы и про цветы в лёгких, и весь его мир разделился на «до» и «после». Весь его мир разделился на «жить бок о бок со своим хёном и просто вытирать ему сопли по его безнадёжной любви» и «отсчитывать дни, когда его маленького, глупого Чимина не станет». Паренёк поджимает губы и запускает тонкие пальцы в свои каштановые волосы, судорожно выдыхая и глядя на дверь палаты, в которой лежит его друг. А друг ли? Он боится заходить туда, но понимает, что должен. Юнги приезжает очень быстро. Он врывается в палату, заставая Чонгука сидящим подле чиминовой кушетки. У младшего лицо острое, осунувшееся, глаза, потерявшие присущий им блеск и потускневшие окончательно, а похолодевшие, тонкие пальцы нервно сминают краешек чужого одеяла. Юнги теряется во всём этом, стоя на пороге и боясь двинуться вглубь палаты. Чонгук поднимает на него опустевший взгляд. – Он умирает, хён. – Сиплым голосом произносит парень, и это выбивает черноволосого из колеи окончательно. – Почему ты не сказал мне об этом? – плотно сжав губы, хрипло произносит Юнги. – Он не хотел, чтобы ты знал. – Паренёк отворачивает голову в сторону. – Не хочет, чтобы ты винил себя в том, что с ним происходит. У тебя скоро свадьба, подготовка и любимая девушка, а Чимин парень. Он называл свои чувства «неправильными». Грустная усмешка на губах Чонгука выдаёт всю его боль и потерянность, и грудь Юнги стягивает крепкими металлическими прутьями, когда он переводит взгляд на умиротворённое лицо больного. Рядом с кушеткой – капельница. Всё в палате белое и слепит глаза. Юнги продолжает неловко топтаться на пороге. – Пожалуйста, притворись ради него. – Чонгук внезапно поднимает на черноволосого взгляд, и того словно прошибает током от глубокого чувства вины. – Он мучается. Пожалуйста, соври ему, скажи, что ты любишь его. Это последний шанс. Тебе не нужно будет с ним встречаться, выдумай любую отговорку, любую причину. Нужно, чтобы его чувства были встречены твоими, пусть и ненастоящими. Как было в этой идиотской легенде, помнишь? – В той идиотской легенде героиня умерла, Чонгук. – Юнги прислоняется к стене, тяжело выдыхая; хочется закурить, но сигарет в кармане куртки не оказывается – они забыты дома на тумбочке. – Я помолвлен со своей девушкой, у нас через два месяца свадьба. Где гарантия, что его болезнь не начнёт прогрессировать снова? А что будет, если он узнает, что я никогда его не любил и не полюблю? Кто будет ему раны зализывать? Ты? Не смеши меня, ты и со своими-то справиться не можешь. Юнги отталкивается от стены и подходит к кушетке под пристальным взглядом Чонгука, склоняется над бессознательным Чимином и проводит по умиротворённому лицу кончиками пальцев. Их словно пронизывает болью, и Юнги становится тяжело дышать. Он смотрит на блондина, явственно понимая, что ничего не может сделать, и чувство вины вгрызается в его мозг, оставляя после себя только неясные обрывки мыслей. – Он всё такой же красивый. – На выдохе произносит Юнги. Чонгук плотно сжимает руки в кулаки и резко поднимается на ноги, слегка пошатнувшись. Стул под ним отлетает и с грохотом падает на холодный паркет. Юнги даже не дёргается от внезапного шума, продолжая неподвижно стоять на месте и вглядываться в хрустально-хрупкое сейчас лицо. – Уходи. – Отрезает Чонгук, и его губы предательски дрожат, выдавая гнев и волнение. – Ты ведь любишь его, Чонгук? – Юнги переводит холодный взгляд на паренька, и тот тушуется, понимая, что пойман с поличным. – С самого детства, когда мы втроём ещё были не такими отдалёнными друг от друга. Я понимаю. Но я ничего не могу сделать, прости. Чувства не купишь и не подделаешь. Даже если я ему признаюсь, цветы в его груди продолжат расти, когда он поймёт, что всё это – лишь фальсификация. – А ты как был эгоистичной сволочью, так ею и остался. – Выплёвывает Чонгук прямо в лицо парню, чувствуя, как бездна в его груди разрастается всё больше и больше. – Уходи, Юнги. Юнги приближается к лицу Чимина и касается губами лба, и в этот момент внутри него что-то натягивается и лопается. Черноволосый отстраняется от едва дышащего тела и подходит к двери, всеми силами не выдавая своих терзаний. Лицо – холодная, непроницаемая маска, а в душе просто буря, в которой гибнут корабли и паромы. Он хватается за ручку двери и оборачивается. - Какие они, эти цветы? – Белые лилии. – С трудом произносит Чонгук, борясь с желанием вытолкать Юнги из палаты. - Невинные, – без оттенка произносит черноволосый, – как и он сам… Его силуэт скрывается за дверьми палаты, и Чонгук хватается за свою голову, сгибаясь пополам. Его трясёт от злости, он даже боится поднять взгляд усталых глаз на кушетку, потому что ему больно. Больно смотреть на то, как Чимин умирает, больно метаться в бессилии, ведь всё, что мог, он уже сделал. Он берёт руку хёна в свою и прикладывает её к холодеющим губам, согревая бледную кожу своим дыханием. Всё лицо Чимина, всё тело – сплошное переплетение вен от интоксикации, как сеточка из трещин на разбитом стекле. А у Чонгука в груди – такое же стекло, мелкое, толчёное, и оно царапает тонкие стенки изнутри так мучительно, что становится тяжело дышать. – Юнги… – Хриплое, раздробленное имя доносится с кушетки, и Чонгук дёргается в его сторону, цепляясь взглядом за подрагивающие ресницы. – Он… был здесь, да? Чонгук смотрит на друга испуганно, и Пак теряется в его взгляде, но на его потрескавшихся губах прочерчивается лишь мягкая улыбка, из-за которой Чона словно прошибает током. Он хватает в свои тёплые ладони холодное лицо хёна, и контраст температур их тел кажется ему слишком болезненным. Слишком пугающим. Кончики его пальцев наливаются свинцом, он не может пошевелиться и чувствует лишь то, как в его ушах гулко пульсируют отголоски сердца. – Я видел, как он уходил. – Шепчет Чимин, а голос будто совсем чужой – приятные, весёлые нотки, которые так любил этот паренёк с каштановыми волосами, куда-то пропали, осталось лишь что-то раздробленное и разрозненное, что-то, что хочется поскорее склеить и починить. – Чонгук, скажи… скажи мне, что у него всё хорошо… Вязкая и неприятная слюна скапливается у Чонгука во рту, а в горле застревает непонятный ком, который он не может проглотить, как бы ни старался. – У Юнги… всё хорошо. – Улыбается через силу, чувствуя, как уголки губ предательски подрагивают. – Но сейчас ты должен беспокоиться только о себе. Тебе ведь ещё вылечиться нужно, а на это уходит много сил и… – Пожалуйста, не обманывай меня. – Слова Пака для брюнета как иглы под ногти – слишком тяжело и мучительно, а он лишь продолжаешь вымученно улыбаться, словно лишился рассудка. – Сколько ещё мне осталось? День? Два? – Не говори так. – Чонгук вспыхивает как спичка, приближаясь к его лицу, и касается своим лбом лба Чимина, а затем повторяет уже тише. – Не говори так… Ты справишься. Мы справимся. Вместе. Потому что я… - Какие они, эти цветы? – и снова Пак обрубает на полуслове, словно чувствует, что для него в этом мире слишком мало времени, а Чонгук теряется в водовороте своих мыслей. Шестерёнки, ржавые и несмазанные, медленно проворачиваются в его мозгу, неприятно скрипя и раздражая воспалённый мозг, и Чонгук забывается, глядя на своего некогда сияющего друга. Неловко трясёт копной своих густых, ломких волос, чтобы привести себя в чувство. Не сейчас. Сейчас он не должен быть слабым. – Белые лилии. – С запозданием произносит он, находясь критически близко к лицу Чимина. – А ведь белые лилии… мои любимые цветы. – Хрипит он, растягивая потрескавшиеся губы в ироничной улыбке. – Никогда бы не подумал, что буду умирать от того, что люблю. Чонгуку эти слова кажутся слишком двусмысленными, и он отворачивает голову, болезненно морщась. Всё его естество накалено до предела и больше напоминает жуткое месиво из переживаний и эмоций, которые накатывают периодично, приступами. Он чувствует, как в спазмах сжимается его грудная клетка, выталкивает нагретый воздух из лёгких наружу, и дышать становится всё тяжелее. Сам понимает, насколько всё иронично, но продолжает закипать от злости и отчаяния. – Чимин. – Он поворачивает к нему голову, и в его искрящихся глазах вновь начинает блестеть тёплое, весеннее солнце, которое согревает кожу через кончики его пальцев на щеках Пака. – Я хочу быть рядом с тобой… Не пойми неправильно, я просто хочу сказать, что вместе мы справимся. Как и было всегда. Только… не говори больше таких ужасных вещей. И он наклоняется, припадая к холодным, истерзанным губам Чимина, впервые без разрешения, впервые наперекор всему. У Пака под лопатками, плотно прижатыми к жёсткой больничной перине, всё словно рушится: рассыпается кровать, а вместе с ним и холодный паркет, стены больницы превращаются в пепел, и тело зависает в бесконечной невесомости, распятое и абсолютно беспомощное. И он осознаёт, что смог бы полюбить его, не будь он так слеп. Смог бы полюбить своего тёплого, нежного и немного стеснительного Чонгука, который всегда был рядом. Смог бы полюбить его лучезарную улыбку, его мягкие, искрящиеся солнцем глаза и морщинки в их уголках, его красивые, изящные ладони и до безумия мягкий, всепрощающий характер. Смог бы, но сейчас уже слишком поздно. Его губы мягкие, тёплые, осторожно обхватывают губы Чимина, но он не может ответить, как бы сильно ни хотелось, потому что внутри что-то борется и терзает уставшую душу, которой лишь бы немного покоя. Вместо него в груди разрастается неприятное чувство глухой пустоты, поддёрнутое дымкой отчаяния. Перед прикрытыми глазами Чимина – спина выходящего из палаты Юнги, его острые плечи и тонкие запястья, слегка взъерошенные, чёрные, как смоль волосы, которые созданы для того, чтобы в них зарывались пальцами. Кусочки сознания распадаются, оставляя после себя лишь этот смазанный, бесполезный отрывок воспоминания, который продолжает душить и рвать и без того истощённую душу. Чимин глухо всхлипывает, и Чонгук резко отстраняется. На губах Чона – тонкая ниточка крови, и он испуганно дёргается, стирая её рукавом толстовки, смотрит на друга, и Чимин видит, как его перетряхивает, а глаза расширяются в немом ужасе. - Я не могу, Чонгук, прости, я не могу… – хрипит Чимин, захлёбываясь в новом подступающем приступе, а Чонгук уже несётся к двери палаты. Распахивает её и душераздирающе кричит, срывая свой голос в попытках найти хоть кого-нибудь, кто сможет облегчить страдания человека, за которого он готов рвать чужую плоть и ломать кости, потому что без него в жизни нет смысла, потому что он был в ней с самого начала. Потому что без него Чонгук потеряет себя. – Я не могу остаться с тобой… *** Телефон звонит уже раз двадцатый, действуя на остатки расшатанных нервов. Тонкие пальцы обхватывают корпус и с силой швыряют в стену многоэтажки. Хруст стекла и последний, издыхающий гудок телефона перед тем, как вся система полностью выйдет из строя. Звонил Юнги, и парень знает это. Но боль в грудной клетке настолько сильная, что он даже не способен ровно держаться на ногах. Густая пелена перед глазами застилает всё, что попадается на пути, и он спотыкается о камни, неровности и пустые бутылки. Кажется, падает, и раздирает о холодный асфальт колени. Солёные слёзы стекают по исхудавшим щекам, и он даже не прилагает усилий, чтобы поднять руку и утереть их рукавом толстовки, на которой ещё осталась чиминова кровь. Он чувствует себя слабым, беспомощным, как побитая собака, брошенная на произвол судьбы нерадивыми хозяевами. В голове – пустота, там сейчас нет абсолютно ни одной мысли, да и если бы были, он бы не мог судить здраво и как всегда натворил бы глупостей. Он отчётливо помнит те глупые сказки, которые Юнги рассказывал в детстве. Всему предшествовали ужасные, душераздирающие истории, но из них всегда находился выход, а за ним и счастливый конец. Но здесь счастливого конца не будет. И он понимает это, прокручивая докторское: «Нам очень жаль» в своей голове снова и снова. Заглянуть в палату, где лежит бездыханный Чимин, выше его сил. И он уходит. Уничтожает себя тем, что он трус, но сам прекрасно понимает, что Чон не способен выдержать вид его похолодевшего тела. Сердце уже на исходе, кажется, что вот-вот прорвёт грудную клетку и выпрыгнет на холодный асфальт, разбрызгивая повсюду артериальную кровь. Возможно, так было бы даже проще. Чонгук останавливается и закашливается, прикладывая ладонь ко рту. Мучительно жжёт в лёгких, разбитые колени саднят, и физическая боль сейчас – единственное, что делает его хоть немного живым. Потому что всё остальное умерло. Умерло вместе с тем, кого он готов был оберегать, кому готов был посветить всего себя без остатка, даже не надеясь на отдачу и выгоду. И солнце за его пазухой впервые в жизни померкло, вместо него остался лишь тусклый, пустой и отчаявшийся взгляд усталых, раскрасневшихся глаз. Чонгук кашляет надрывно, болезненно морща брови, отнимает ладонь ото рта, с подозрительной отстранённостью замечая на бледной коже свежую кровь и лепесток лилии, который выглядит тончайшим искусством в этих тёмно-красных оттенках, призывно поблёскивающих в свете пробивающейся сквозь облака луны.