девять к одному

— Квартирка хороша, ничего себе хоромы, — изрек Ипполит. — Маловата будет, но тебе, пожалуй, хватит. Шесть комнат ему маловато. Эраст фыркнул тихо и возражать не стал, а Ипполит знай себе расхаживал по залам, оглядывал да высказывался, мнением своим бесценным щедро одаряя. — Неплохо, неплохо, — сказал он еще раз. — Но как-то у тебя тут, брат Эразм, — он пальцами пощелкал, будто вспоминая что-то, — простовато. — П-простовато. — Да, не то слово. Пустовато? Скучновато? — Эраст на каждое слово бледнел чуть сильнее. — Безжизненно! Вот, брат мой Эразм. Мавзолей тут у тебя, как у египтянина. — Это японский м-минимализм, — сообщил Эраст, вспыхнув все-таки густым красным. Много что в его жизни Ипполит критиковал — но его вкусы в убранстве? Человек, державший седло в рабочем кабинете? Увольте! — Если не нравится, смотреть не з-заставляю. — Тут ты прав, брат Эразм, — согласился Ипполит. И ушел. Как только прошла первая обида (к убранству квартиры Эраст питал самые нежные чувства, даже более нежные, чем к старому другу, хотя бы потому что в убранство он порядочно вложился, а друг случился с ним сам), Эраст к уходу Зурова отнесся философски. Имел Ипполит такую особенность — как кот или простуда, он то появлялся, то исчезал, по причинам одному ему ведомым, и было это непостоянство своеобразной константой в жизни Эраста Петровича с самых его двадцати лет. В мирном одиночестве пробыл Эраст до вечера, пока к двери его не вызвал громкий стук — по которому можно было решить, что дверь пытаются попросту выбить, не дожидаясь хозяина. Успел даже подумать, что к нему явились от губернатора, вызвать на срочное совещание... или — кто-то из обиженных в прошлом явился мстить, откроет сейчас дверь, а там страшная рожа, шрамом перечеркнутая... Открыл. В глаза уставились другие — черные, стеклянные, пуговичные. И оскал. Огромная медвежья рожа ухмылялась Эрасту, возлегая на кудрявой голове Ипполита. — Арррр! — прорычал Ипполит и махнул рукой. Рука сжимала безвольную медвежью лапу со вполне натуральными когтями. — Рррра! Пусти в беррррлогу, Эррразм! Или стррррашно? — Ипполит... — сказал Эраст беспомощно. Признаваться в том, что сердце колотилось так, будто он перепугался до полусмерти, Эраст не собирался. — Ты не боись, — сказал Ипполит, немедленно меняя тон на самый что ни на есть ласковый и даже слащавый, и взял лицо Эраста в свои ладони — все еще удерживая медвежьи лапы, так что Эраста окружило теплом и запахом мокрой шерсти. Щеки от этого тепла немедленно покраснели. — Мы, медведи, народ смирный. Не обидим. — Зачем ты это п-притащил, — вздохнул Эраст — отступая в сторону, чтобы Ипполит мог войти. Шкура медвежья возлежала на нем мантией, медвежьи лапы немного волочились за ним по земле. Не гусар, а варварский царек. — Для красоты, — сообщил Ипполит. — И для удобства. — Какого такого уд-добства, — Ипполит прошел в гостиную, и Эрасту пришлось следовать за ним. — А вот такого, — Ипполит радостно просиял и свалил шкуру на пол перед растопленным к вечеру камином. — Вот смотри. Приведешь ты, значит, прекрасную даму... Глаза у Ипполита блестели. Расстелив как следует шкуру, он уселся на нее, сложив по-турецки ноги, и протянул Эрасту руку раскрытой ладонью вверх. Эраст, поколебавшись, накрыл ладонь своей, и Ипполит потянул его к себе — мягко, но непреклонно. — Усадишь ее на медведя, — продолжил Ипполит, и Эраст, сдерживая смешок, чинно уселся рядом с ним. Ипполит заблестел глазами еще ярче и даже засветился весь, явно довольный эрастовой сговорчивостью, а руку отпускать не стал и теперь трогал ласково большим пальцем косточку на его запястье, что немного отвлекало от хода его мысли. — Она тебя спросит: сам Потапыча завалил, Эрастушка? Значит, помнит, по-имени то. Эраст все-таки не удержался — прорезалась улыбка тонкая, и Ипполит ответил на это своей широченной. — А ты ей и скажешь: Потапыча завалил, — Ипполит вдруг подался вперед, замер на волосок от лица Эраста, в губы самые ему выдыхая: — И тебя завалю, красавица. — А она мне — п-пощечину, — поддержал Эраст. Не отшатнулся, не отстранился, и теплое дыхание Ипполита все так же трогало его губы, а теплые ипполитовы пальцы поглаживали его руку. — Может, и пощечину, — сказал Ипполит тоном человека, опытом умудренного, неприятным в том числе. — А только на девять пощечин будет и один поцелуй. Что скажешь, Эразм? Говорить Эраст не стал, а удобство шкуры в целом одобрил настолько, что место свое в этой квартире она заняла, даже и не вписываясь совершенно в убранство.