Геркулес и музыкальное сопровождение

Глава, с которой-то все и началось - да, та самая " не скажу, что люблю") Хотя, в варианте Аида основная мысль звучит так " не скажу никому, что я на самом деле не форменая скотина, и человечность мне не чужда" _____________________________________________________________________________ — Не существуй приз «За глупость», — Полупрыкрыв глаза начал напевать Аид, но тут же их открыл, почуяв чужое присутствие. Однако, петь не прекратил, только наглядно расслабился, сканируя обстановку. — Его вручил бы Герку тот час. —  Голос тоже очеловечился, не страшит затаенной ухмылкой, не морозит оскалом, манит бархатцой, томно-низкими нотами, куда там Орфею!  — Лезть в Полотно — сплошная тупость,  — На это месте эмоции снова взяли над ним верх и он зло и честно завершил куплет: — Но исправлять его — вообще маразм! Тут же ставшая громче музыка подтвердила его догадку: за ним следили — раз. И два — проблемы и не думали заканчиваться! — Тоже мне закиды. Времени не трать впустую. Спрячь подальше шило, Ядом не залей повсюду. Приложи усилия — Герк в тебя влюбится должен На все сто… — Появившиеся музы протянули на пять голосов, с не менее кислыми выражениями лиц, чем у самого Аида., а тот как раз поспешил откреститься от подобной участи — показывая руками крест, отошел подальше от певучих предсказательниц, пропевая: - О нет, ни в жизнь, не с ним, никогда! Не менее едко те всплеснули руками: — Ну что ж, держись, значит миру хана. - Нет, я не стану обольщать дурака! — Едва удержавшись от того, чтобы сплюнуть с досады, завершил свою мысль Аид, убегая от них в очередной кустарный проход. Далеко убежать не получилось, и очередное утверждение опять вышло в рифму: — Спаситель мира? Я? Да бросьте! Владыка — уже вернее. Но Мэг проела плешь до кости — На этом месте Аид смел парочку статуэток и ударил кулаком в постаменты. до крови сдирая костяшки и шипя сквозь зубы злобное и желанное: — Убились бы мы все да поскорее! Судя по взглядам муз — они бы и сами не прочь, как и самого Аида прибить. А тот только скалится, потирает костяшки, размазявая по ним непрвычно-темную, гранатовую кровь, зернышками скатывающуюся от гранитной пыли, жалящие чуткий нос железистой солью. Плохо им, вещим, сейчас., но тому, кто уже знает, как все было, как все должно быть на самом деле — ещё хуже. В Тартар. Все в Тартар! И Полотно это, и Мэг, и Вундеркинда… Хотя, нет, Дуркулеса не надо — с этого идиота станется и там порядок начать наводить, станет для дедушки несварением… А ведь он из второго поколения предков единственный мирный — никого не убил, не уничтожил, наоборот, привечает всех, в себе собирает… Только вот Геркулеса не сможет — вставать поперек глотки у них обоих наследственное. Вот и сейчас… Встало, комом, пригорко-солоным, нечаяно-подслушанное в том, до чужого вмешательства, Узоре — «Люди ведут себя глупо, когда любят». Боги не знают любви. Для них любовь — зачарованный пояс с асфоделями, яд на стрелах, пенорожденная красавица с золотым водопадом волос. Знакомое, близкое, телесное, настолько привычное, что даже рутинное, и думать о том не стоит. От того-то и верность в союзах не в чести, незачем им верным быть, смысла нет. И потому, как чудо, как проявление божественной сути, для богов — Любовь. И как ему быть? Снова использовать это чудо в свою пользу? Так ведь ему нужно не победить, а повтроить временную линию, но ведь в прошлый раз все получилось, лишь потому что оное чудо, завладев Мэг, обернулось чудовищем против него самого… Признаемся честно, боги, существа на любовь не то, чтобы не способные… просто любить не умеющие. Люби действительно Зевс и Гера своего сына, извернулись бы, нашли способ вернуть его на Олимп. Люби сам Вундеркинд Мэг, во-первых бы не стал отправляться на избиение Циклопу в порыве юношеского максимализма, а попытался бы её услышать, а во-вторых, аналогично не избавился от собственной божественности, а сделал бы её саму богиней. Видимо, первое лишение сил так ничему его не научило, и он не узнал, что даже отказавшись от силы, после своей смерти он попадет на небо. Аид знает — любить он не умеет. Желать, вожделеть, жаждать, — о да, как и опошлять великие идеалы, лелеять зловещие планы и всячески подтверждать свое мерзопакостное реноме. Пафос-пафос-пафос… Да и учиться любить не желает, ибо наука хоть и мощная, но неблагодарная и смертельно опасная. Спасибо, дури ему своей достаточно! Но… - Ты всё отрицаешь Но ведь самому всё ясно. Ты отлично знаешь Твои крики все напрасны. Просто крыша едет От Узором данной доли — Вот, вот, вот ответ! — Не менее измученные, чем он сам, ожиданием беды да и самой бедой, провыли музы. Вот уж правда — крыша едет. Крыша мира, выстраиваясь в единую линию с другими планетами, да и собственного рассудка, расшатанная изрядно и за месяц этот и за века, не то чтоб шибко крепко держится, скорее, рядом поскрипывает, соломой шурша. Он не умеет любить. Да и это — не любовь. По крайней мере, не то, что испытывает он сам по отношению к Геркулесу (думать над тем, как назвать то, что тот испытывает к нему -и вовсе не стоит, а то оная крыша полетит над Элладой со скоростью Гермеса). Недо-ненависть, пере-обида, уже-не-злоба… Всего лишь необходимость разбить тому сердце, подобрать все осколки и, самого себя о них раня, собрать заново, лучше прежнего, да покрепче, чтобы всю-всю божественность вместило, ни капельки не пролив. В прошлый раз это было сделать легче, хотя бы потому, что от него требовалось только первое, а остальное… прошло мимо, зацепив только результатом и тем самым свергнув его с Олимпа. В прошлый раз это было проще, знание не давлело Танатовым острием, истязая и без того шаткий самоконтроль. В прошлый раз… не было так больно. Это ещё одна причина, по которой он ненавидит принимать более правдивое человеческое обличие — шанс на успешную ложь самому себе существенно снижается, когда зеркало вместо мерзко ухмыляющейся рожи прирожденного мерзавца и мрази видишь… нечто отличное. Подымается откуда-то со дна, казалось вечность гостившая у дедушки надежда на что-то и противоестественно сам себе становишься симпатичен. На каплю, на песчинку, на атом, но… но все-таки да. Разбить бы это зеркало… да оно в каждом встречном взгляде, в каждом произнесенном без злобы или угрозы своем имени, в каждом собственном смахивании упрямой яркой пряди со лба. Кулаков не хватит бить, да и больно… слишком больно. Настоящим человеком слишком больно быть! - О нет, ни в жизнь, да пошли вы все на…! — Сквозь зубы, против воли попадая в ритм, рифму и смысл, как в этот извращенный узор Полотна, искренне советует Аид. И музам, и миру, и Полотну и самому себе. Место назначения в песню не включается, произносится ясно и четко, да настолько простыми и понятными словами (хотя маршрут сам заковырист, нецензурен даже в предлогах и требует от взявшегося за него немалой ловкости и полного отсутствия брезгливости), что где-то неподалеку слышится всплеск кого-то (или чего-то) рухнувшего от удивления в воду, на что сам Аид только кривится, почти падая на бортик фонтана. Вдохновительницы вздрагивают, чувствуя запечатанную, не способную реализоваться без божественной сути, силу в этих словах, но продолжают: — О не клянись, а то выйдет беда! — О нет, ни в жизнь, это слишком смешно! — О нет, вернись, всё давно решено! Даже слишком давно… раньше, куда как раньше, чем «приговорные» восемнадцать лет, наверное, с того самого момента, когда Ананка нашептывала сказки о будущем запертого в брюхе собственного отца маленькому крониду… А может, и того раньше, кто её, эту Судьбу знает? Особенно свою? — Катитесь вон, что, герой вам я?! — Вот уж точно кем, а героем Аид никогда не был, нет-нет. У них, конечно, семейка поголовно полоумная (с такой-то наследственностью и склонностью к имбридингу), но лично у него мозгов хватало на то, чтобы давить в себе позывы к доброте — от добра, как говорится, добра не ищут, да и аэды по поводу тропы в Тартар врать не будут, себе дороже.   — О нет, ни в жизнь, хватит ныть вам! Талия, занявшая для себя одну из статуй, садится рядом, безмолвно берет его за кровоточащую руку, опуская её в воду. Камень её ладони обманчиво-подвижный, почти-мягкий, и очень теплый, теплее, чем руки самого, трясущегося то ли от нервов, то ли от холодной воды, «кусающей» царапины, а то и от всего сразу переставшего не то что быть собой, но даже понимать себя, бога. Она уже даже не поет, только просит напевно, мягко стирая подсохнувшую кровь и смотря ему в глаза своими, каменными, но такими живыми… Любящими жизнь. И невыносимо, в первую очередь для себя самой, как и должно быть той, что понимает людей и жизнь лучше многих, но продолжает в них верить и любить их, что является воплощением Комедии, полон грустной мудрости существа, взявшего на себя долг быть смешным до скончания мира, да ещё и самому шутить над этим. А то и, как её собрат по маске, Аид, взяться самому его устраивать. Чисто шутки ради. Стебель цветка мягок, но для холодной кожи — что нож. Ком из горла перебирает лапками сожалений, забираясь выше, забивая рот и нос, пока она просит: -Аид лишь ты можешь все исправить! … А на самом деле он только и может, что разевать искусанные губы, силясь то ли сделать вдох, то и ответить ей, совершенно честно ответить, что ничего он не может, но… Он сжимает, зубы и веки, сжимает ладонь, ощущая, как покидает руку каменное тепло, после того, как он отрывисто, словно пытается напоследок шею сам себе сломать, кивает. И ощущая, как утихает в висках ритм, а ком, добравшись до глаз, вытекает сквозь ресницы горячими, как искры Пирофлегетона, каплями, прошептал, пока измученное сознание егопадало в недолгий, тревожный, но такой нужный сон: — О нет… Устал… человеком я быть… _____________________________________________________________________________ Из непроверенных источников На вопрос о том, почему музы не явились к самому Геркулесу, те говорили, что это, в некотором роде, опасно. В том числе и потому, что того постоянно сопровождал Филактет, который был: — Наполовину мужчиной — раз. — Настоящим сатиром — два. — Стопроцентным козлом и форменной скотиной — три. _____________________________________________________________________________