Геркулес и музыкальное сопровождение

Предупреждение! Автор любит Аида страстною, но очень странною любовью, такой, что Филактету впору из кустов кричать «Эраст!» (в очень вольном переводе с греческого — престарелый извращенец-семе). Глава поясняющая тем, кто сомневался (и надеялся) почему стоит рейтинг R. И ещё — это даже не оос, а нечто совершенно иное, можно даже сказать, что эта история про 2р! Аида и Геркулеса. А впрочем, это только вам решать, читатели, кто что и как здесь изложено… А, и ещё — тот, кто сможет сделать нормальный кроссовер «Геркулеса» «Путешествий Геракла» и «Зены» — либо гений, либо безумец. Себя лично, хоть оное и не сотворено, автор причисляет к последним, ибо только псих может за один выходной на перемотке пересмотреть шесть сезонов сериала и даже что-то в нем понять, запомнить и по тридцать раз поперекручивать любимые моменты. ___________________________________________________________________________ Должна однако я тебя предупредить — лишь Геркулес Аида сможет победить… иль защитить. Геркулес вышел к холмам, на которых распологались храмы с рассветом, выдохнул и замер в нерешительности. Да, конечно, он уже сделал выбор, он спросит богов о своем предназначении, но… у которого? Символ на медальоне — Зевса, однако, тревожить громовержца не дело, у него и кроме беспутного мальчишки их полно. Гера? Не зря же его назвали в её честь*… Или Афина? А может… Скрип дверей оторвал юношу из размышлений, заставив повернуть голову на звук шагов. Облаченный в темное жрец как раз отходил от ещё одного, им ранее не замеченного храма, из темного, с золотыми прожилками мрамора. Он был не на холме, как остальные, а внутри него, наружу входили лишь двери. Когда жрец поравнялся с ним, Геркулес отступил на шаг, давая ему дорогу, одновременно потупив взгляд. Дождавшись, когда темный служитель скроется с глаз, он сам направился к дверям храма, отпираемого лишь раз в год, подсчитав, что это знак самой Ананки. _________________________________ * — слава Гере, по мифам так его назвали, чтобы задобрить богиню. ** — храм Аида открывали только раз в год

***

Воздух внутри оказался на удивление свежим, хоть и стылым без меры, и сухим, словно бриз с Пирофлегетона, а убранства было не разглядеть, потому что расставленные двумя рядами жаровни не могли разогнать тьму. Геркулес, чуть ли не наощупь прошел внутрь и замер у границы мозаичного пола. Там, где в остальных храмах начинали стоять изваяния богов, в этом клубилась тьма, не менее плотная, чем камень, но неуловимо живая вопреки всему. Встав на колени, Геркулес молитвенно сложил руки и произнес: — О Невидимый и Неодолимый*, прошу услышь меня и ответь на мою мольбу. Мне больше не к кому обратиться. — На выдохе завершил он просьбу. Не было ни громов, ни молний, ни прочих чудес, что так любят боги демонстрировать смертным вместе с мощью своей. Однако, Геркулес почувствовав, что его молитву услышали. Ещё до того, как в темноте засияли два золотых глаза. А вслед за ними появился пламень — такой же холодный, как и воздух, мертвенно-голубого цвета, яркий, но словно заставлявший тьму ещё сильнее сгуститься. — Занятно, меня впервые призывают так. — Пламень качнулся, приближаясь, а после снизился и Геркулес понял, что бог сел — возможно в ту же самую уплотненную тьму. — Обычно все не настолько…традиционно. Но, оно и к лучшему — хоть жертвенную кровь с хитона не отмывать. Так чего звал? — О Аид, Владыка подземного мира и всех земных богатств… — Да-да, понял уже, что конкретно надо? — Глаза закатились, а пламень сыпанул торопливыми, но заинтересованными зелеными искрами. Герк лишь сильнее склонил голову, пряча улыбающееся лицо. Своеобразная манера речи, да и сам голос Аида подкупали такой… не то что бы неподходящей, но очень неожиданной жизнерадостностью. Он казался куда понятнее ближе и человечней остальных богов и лично для Геркулеса таким уже и был. Ведь он пришел на зов. — Всю свою жизнь я не мог найти покоя. Мне все время казалось, что я не там, где я должен быть, не тот, кем должен. А теперь я узнал, что ещё и мои мать и отец мне не родные, поэтому… Я должен знать кто я? Откуда я родом? Ты можешь ответить? Золотые глаза сщурились, пламень задумчиво качнулся из стороны сторону, а после бог спросил: — Значит, хочешь найти блудных родителей. И как давно они тебя кинули? — Сразу после моего рождения. — Признался парень.- Четырнадцать лет назад. — И неужели ты думаешь, что если они не объявились за столько лет, ты им все ещё нужен? Слова бога жгли, хуже огня, но при этом лжи в них не было. Аид только говорил то, о чем геркулес боялся подумать сам. Да, прошло столько лет, столько всего изменилось, что родители вполне могли найти его, особенно если знали, каким особенным он будет — не каждый младенец способен поднять весь дом, всего лишь для того, чтобы достать укатившийся мяч! А если бы они все-таки не могли взять его с собой, в свой дом, то хоть весточку могли послать… И оставалось только два пути — либо они не могли, потому что мертвы, либо просто не хотели, чтобы он был в их жизни. — Это не важно. Я просто хочу знать, кем я являюсь и кем мне быть. — Пацан, тогда ты обратился не к тому богу — со мной ты можешь быть только мертвым. — Хмыкнул Аид. — Можно начать прям сейчас. Геркулес понурил голову, в который раз осознавая правоту повелителя царства смерти. И он закричал, со всей своей болью, пылом, праведным гневом, на который был способен: — Я знаю, но… Ты ведь действительно единственный кто может мне помочь! И… и если все так, то какой смысл? — Не в силах сдержать себя, он ударил кулаками в пол. Храм содрогнулся, по полу побежала трещина, переходя на стены и крышу. От ударной волны большинство жаровен опрокинулось, разливая плошки с ароматным маслом, и уже секунду спустя пламя охватило все вокруг. Солнечным лучом, пробившимся из пролома в крыши, храм разделило на две части — залитую светом, полыхающую, рушащуюся как вся его жизнь — половину Геркулеса и все такую же темную на которой находился бог. Золото глаз на пару секунд расширилось, а после заинтереовавшись, сузилось до узких горизонтальных щелей. — Малец, а ты силен… — Меня зовут Геркулес. — Угрюмо и упрямо, ответил он. Тьма на секунду замерла, а после когти впились до боли в подбородок, заставляя поднять голову, а глаза оказались так близко, и горели так ярко — куда там огню, их окружившему! Сначала была ярость, голодная звериная злоба, Геркулес уже подумал, что Аид убьет его за дерзость, но… Секунды шли, ярость сменилась сначала болью и пониманием, а после и вовсе некой внезапной, даже для самого радостью, почти эйфорией пополам с жадностью, а болезненная хватка когтистых пальцев сменилась острой хищнической лаской. — Знаешь, я, пожалуй, погорячился… Тем более, в плане новых фактов… Ты вполне можешь мне пригодиться… вполне. Давай так — ты служишь мне верой и правдой, ну скажем… вечность, а я даю обещание, что ты встретишься со своими родителями. Даже если эта встреча тебе не понравиться, служение богу не такая уж и плохая профессия, тем более с перспективой духовного и карьерного роста. Ну что, по рукам? Геркулес даже не думал, ответив тут же: — Да, Повелитель. Герк, помедлив секунду, выдохнул, и кивнул, берясь за протянутую ладонь бога — неожиданно, по-человечески теплую. — Кстати, можешь называть меня Аид, хотя… Повелитель тоже звучит ничего. — Геркулес против воли улыбнулся. Золотые глаза довольно сверкнули, а после темнота поглотила Геркулеса целиком. ___________________________________ * — эпитеты Аида. Да, у него их много)

***

Геркулес послушно держал уши закрытыми, однако все равно до него доносились отголоски взбучки, которую Повелитель устроил Боли и Панику. Благо, за то время, пока он знакомил Геркулеса с Гадесом и его обитателями, Аид ему пояснил, что они действительно очень сильно перед ним провинились, не исполнив прямой приказ. А в Гадесе с этим было опасно шутить — подданные у подземного царя верные, но лишь в том, что верно и неизменно вот уже вечность действуют ему на нервы всеми возможными способами — что поделать, такой уж менталитет! Поэтому-то он и не слышал шагов, и увидел девушку лишь тогда, когда она замахала рукой перед его лицом, а после жестом показала, что можно убрать. Крики действительно стихли, и лишь приглушенный голос Аида высказывал что-то вкрадчиво своим подчиненным. Девушка, красивая как звезда и столь же неприступная, хмыкнула, смотря на него и уточнила ехидно: — Так это ты тот самородок, из-за которого Аид песочит нашу парочку? — Эмм… Да! Это я! — Кое-как взяв себя в руки ответил он, на что та снов хмыкнула, но протянула руку, представляясь: — Ну давай знакомится, Вундеркинд. Мегара, для друзей — просто Мэг. Если б у меня были друзья… — И он им для тебя точно станет, зайка моя! — Проворковал внезапно появившийся за их Спинами Аид. Девушка закатила глаза, но возражать не стала, только фыркнула подозрительно. Сам же бог подплыл к Геркулесу и доверительно ему сообщил: — Ты не смотри, что Мэг сейчас бука, она просто та ещё недотрога! Узнаешь её поближе, поймешь, что она та ещё лапочка! Первая красавица на весь Гадес! Мегара закатила глаза, но фыркнула довольно, а после махнула Геркулесу рукой. — Ладно, не буду портить нашему боссу настроение свои ядом, а потому… Пока, Вундеркинд. Богу девушка ничего не сказала, только ещё раз фыркнула и ушла куда-то вглубь пещер, покачивая бедрами. Вслед ей смотрел что Геркулес, что Аид, присвиснувший ей во след. — Ну что за птичка, что за штучка! Ещё пару лет, и кавалеров придется Цербером отгонять. Ладно, Герк идем за мной — я наконец-то придумал, как можно тебя использовать. — Мягко потдтолкнув когтистой рукой того в спину, произнес он. — И как? — Для начала, мы сделаем из тебя героя…

***

Пару месяцев спустя, Геркулес вернулся в Гадес своим ходом, показал Харону служебный проездной выданный ему Повелителем (на что Харон, пытавшийся нажиться на живом юноше, бегавшем в подземное царсто так часто, словно на свидания, каждый раз кривился), поздоровался с Болью и Паником, обнял вопреки возмущениям Мэг (была бы та действительно против, уже бы спину ему расцарапала, куда там Керам!) и только после этого прошел в мегарон, к Аиду. Тот снова был занят заполнением документов о отчетности — хотя, с бога подземного мира никто их не требовал, этого требовал Аид сам от себя. Вообще, чем больше Геркулес узнавал Аида, тем больше понимал, насколько же люди бывают порой мудры… и глупы. Люди Аида боялись, как боялись смерти и того, что будет после неё. Но при этом, люди знали — Аид не сделает и не делал ничего, что творили другие боги — он не превращал людей в животных и растений (пару нимф, было дело, но Герку же знал что и с этими историями что-то было не так), не устраивал особых катаклизмов, не верно нес свой долг, то божественный, что супружеский. Что ни говори, но Аид был… странным богом. Его называли милосердным — но при этом обвиняли во всех бедах Эллады, его почитали — но даже не думали служить. Его боялись — и над ним же смеялись, а Аид… Аид был настоящим богом. И на мелочи не разменивался. То есть, мстить людям за такое отношение даже не думал, отлично зная, что рано или поздно все будут в его власти. Чего в этом больше, извращенного благородства или не менее извращенного чувства юмора, Геркулес до сих пор не знал. — А! Вундеркинд вернулся! Ну, как тебе обучение на героя? — Дежурно, но от этого не менее тепло, спросил он, от чего Геркулес улыбнулся. Аид действительно был странным богом. Под стать странному Геркулесу. — Да как сказать… Храбровато, светловато… Во время тренировки — горы сломанных чучел как всегда! — Почти постоянное общение с Повелителем сказывалось на нем своеобразно. Кроме мышц, расти начали ещё и мозги, но вот наивность уменьшить пока не удалось. — Кстати, хотел тебя спросить — где ты вообще нашел Филактета? Точнее, как тебе удалось его уговорить? Мрачным и нелюдимым сатир был лишь поначалу, всего пару часов тренировок он показал себя настоящим фанатиком, отдаваясь делу становления Геркулеса героем со всей душой. Ну, а поскольку юноша сам проявлял такое рвение, то отлично знал, чем оно вызванно — ещё одним контрактом с богом мертвых. — Герк-Герк-Герк… уж тебе ли не знать, что у каждого есть свое слабое место? У тебя — это родители, а у Фила — герои. Он всю жизнь мечтал о том, чтобы воспитать настоящего героя… — Бог многозначительно замолчал, и юный герой поспешил «клюнуть». — И что же случилось? — Боги случились. — То ли фыркнул, то ли рыкнул Аид. — Ты же знаешь его идею-фикс да? О портрете из звездочек? Думаешь, их слишком мало и богам банально жалко тратить? Нет, тут дело в другом… Богом можно не только родиться, но и стать, это тебе известно. Как и то, как им стать — всего-то и нужно, что стать прославленным героем… Нет, настоящим героем. Не буду говорить, в чем разница, сам поймешь, однако, различие есть, и существенное. Одним из последствий этого различия становится то, что люди сами начинают молиться этому герою, как богу, а тот… получает от тех молитв силы, и сам становиться богом. И тогда уже Олимп обращает внимание на бывшего смертного и забирает его к себе на небо. Не для чевствования его заслуг, о нет! Все просто — боги не терпят конкуренции. Но подчас и силы справиться с «новоиспеченым» богом им просто не хватает, ведь люди молятся ему даже больше, чем им. Как же его победить? Очень просто, а все потому, что тот, хоть и стал богом, героем быть не перестал… Есть и другой путь взлететь на Олимп правда, пользуются им боги не для того, чтобы почтить героев, а для возвышения собственных любовников — амброзия. — Пища богов. — Охнул начинающий герой. — Но при чем здесь она? — А как ты думаешь, из чего она состоит? — Прищурил Аид, кривясь. — Амброзия есть воля бога, его желание, дополненное силой, и большим её количеством. Поэтому-то и описания её так отличаются — боги разные. А теперь представь, ты — только-только появился на Олимпе, тебя угощают вкушнейшими явствами, дают даже легендарную амброзию… А затем, пару пиров спустя, предлагаю самому ей создать. Разве настоящий герой от такого откажется? Вот и они не отказывались… идиоты. Причем, ладно раз, но ведь до последнего соглашались кормить проглотов-олимпийцев своей мощью, считая, что должны так поступать за оказанную богами честь. Ну, а когда герой, и понятия не имевший, как правильно управлять своей силой, и что её вообще-то нужно копить, терял последние капли, то снова становился смертным и его спускали с Олимпа. А раз он уже не бог, и даже не герой, то и звездного портрета ему не положено… С любовниками примерно та же схема — сначала крохами кормили их, а наигравшись, делали из них дойных Амалфей. Геркулеса передернуло от подобного, и он отставил кубок с вином дальше. Но под насмешливым взглядом Аида замер и тут же допил его одним глотком, изрядно захмелев. — Фил стерпел одно падение своего ученика, другое… но Ахилес его добил. Сначала он решил плюнуть на все, но потом не выдержал и пошел громить храмы, попутно высказывая богам все, что он о них думает. По шутке Ананки, ближайшим храмом оказался мой. — Завершил свой рассказ бог, но уже непривычно задумчивый герой спросил: — Слушай… раз она пища богов и из богов… у тебя тоже есть амброзия? — спросил он. — Только этой гадости здесь и не хватало! — Яро произнес Лорд Подземки, даже огонь сменился на алый, но тут же утих, а Аид усмехнулся. — Но, признаюсь, держал, было дело, хоть и давно, полтора десятка лет назад. Но только свою, на всякий случай… Хотя, никто из богов, кроме меня, не стал бы её есть добровольно. — Почему это? — Удивился Геркулес. — Разные боги — разная амброзия. — Пояснил с оскалом тот, подливая Геркулесу вина — уж больно уморительным был пьяный Герк. — Амброзия, которая получается у меня, бога мертвых… ей можно смело называть мертвой амброзией — нет, она работает и может делать из смертного бога… Если тот после неё выживет. Но так же просто она способна превратить бога в смертного. Тем более, вкус и вид неё… специфический. Не каждый отважиться взять в рот, вдруг ещё встанет комом в горле. — Усмехнулся тот. — Ну не знаю… — Допивая ещё один бокал, икнув-ойкнув, Геркулес улыбнулся, устраиваясь удобнее, закрывая глаза признался сонно. — Я бы попробовал… твою… Амброзию… Аид закатал глаза, мановением руки убрал кувшин, подплыл к Геркулесу ближе, и накрыв ежащегося от сквозняка героя его же плащом заметил тихо: — А ты уже, Геркулес… ты уже… Почти все сожрал, балбес малолетний! …– И присев на подлокотник, запустил руку в кудри героя, продолжая откровения (вино, присоветованное Дионисом, оказалось очень уж крепким, даже для него). — Видимо, действительно понравилась…

***

Время шло, Геркулес набирался сил. Филактет, изрядно подрастерявший мрачности и набравшийся (не иначе как заразившись от ученика) надежды, тренировал его тело, Аид внимательно наблюдавший за своим контрактником — ум, своими нечастыми встречами рассказывая ему такое, над чем Геркулес волей-неволей задумывался тем самым четче формируя собственное мнение и набираясь мудрости и сноровки. Вот и сейчас, выгодав время и спустившись в Гадес к Повелителю, он, застав того рядом со входом в Тартар, сначала спросил и только после — подействовал. — Что ты делаешь? — Геркулес, едва это произнесся, оказался рядом с пошатывающимся Аидом, подхватывая его и почти без усилий отводя руку с кинжалом от хрупкого запястья. И потому взгляд, скользящий по отливающей золотом, густой темной жидкости был особенно растерян. — Это… кровь? Но как? Ведь богов даже ранить нельзя, они бессмертны! — Геркулес знает это наверняка, по многим тренировкам, которые с ним провел Келеней* — сколько бы ударов он не наносил, какой бы силы, хватало мига, чтобы все раны исчезли и ихор облетал искристой пылью. Аид хмыкнул, сжимая руку в кулак, и жидкость перестала течь, тут же затянувшись в рану вместе с ней. — У богов нет крови. То, что ты видел, так называемая «божья суть». — Он пытается кривить губы в очередной ухмылочке, но его только ведет сильнее в сторону, от чего Геркулес прижимает его к себе. И, видимо сейчас бог настолько слаб, что даже не пытается отстраниться, только прикрывает глаза, когда Геркулес перекидывает его руку через свое плечо и переносит в опочивальню. С закрытыми глазами он кажется мертвым, словно в них в единственных и есть его жизнь. — Я слышал, как музы пели о ней… Но так и не понял, что же это такое? — Название говорит само за себя — божья суть — есть суть бога. Она сравнима с людской кровью, потому как и она содержит в себе и силу и жизнь, но в ней таится и слабость бога и смерть его… — Тихо отвечает тот, не открывая глаз, а Геркулес вспоминает, где же именно он увидел истекающего своей сутью бога — прямо над провалом в Тартар, куда и падали золотисто-алые капли. И многое становится ясно: перепады настроения, землетрясения, крики, изможденный вид Аида. — Суть… ты делишься своей сутью с титанами… нет… Ты кормишь их ею! Зачем? — Потому что это мой долг. — Он наконец-то открыл глаза, но взгляд его все ещё был сосредоточенным и пустым, мертвым. — Когда мы с братьями делили мир, то ещё не знали, что титанам, заточенным в Таратре, нужна пища… для того, чтобы Тартар их не уничтожил. Это место… иссушает саму суть. Однако, когда это выяснилось, подземный мир стал тем, что ты видишь сейчас — миром мертвых. А все потому, что только так можно было обеспечить титанов пищей, не позволяя им разрушать мир изнутри. — В смысле? — Спросил Геркулес, а после до него кажется дошло. — То есть, ты хочешь сказать, они… — Питаются душами, да. Поэтому, каждый раз, когда им удается вырваться наружу, они убивают там много людей — они просто утоляют свой голод, точнее, они так пытаются восстановить себя. Однако, то слишком опасно, кормить их ими, они могут набрать слишком много сил… Поэтому, я кормлю их своей сутью, и то, когда те слишком уж оголодают. — Ты скармливаешь им свою собственную душу… — Прошептал он. — Но зачем? Да, я понял, это опасно, но почему не… — Потому что умершие — тоже мои подданные, и охранять их — мой долг. — В первый раз за весь разговор в глазах Аида появились золотые искры. Видимо, к нему возвращались силы. — Ты хоть представляешь, что значить быть пожранным Тартаром? Все, что является твоей сущностью, перемалывается, уничтожается, без возврата! Все воспоминания, все ощущения, все чувства… ты словно переживаешь снова свою жизнь, всю боль и радость, при этом испытывая жуткую муку. — Он оскалился, жутко и грустно. — Меня называют самым ужасным богом, но даже мне не хватает жестокости, чтобы обречь кого-либо на такое. — Кроме себя самого. — Сквозь зубы процедил Геркулес, а после обнял полусидящего бога, спрятав лицо в складках его пеплоса. Вспомнились снова перепады настроения бога, то, как подчас он не мог совладать с собой и своей силой, предпочитая использовать помощников и артефакты, его внешность, слабо схожую с неземной красотой других богов, словно из него выпили всю жизнь… Оказалось, что он сам её цедил из себя вместе с душой. Сколько тысячелетий он вот так отдает себя, понемногу, по каплям? Сколько у него ещё осталось… себя? — Что ни говори, а это странно — что бог мертвых бережет живых. Однако, если не станет людей, не будет и мертвых, а значит, и меня самого. О нет, Геркулес, не надо не смей! Не начинай считать меня добрым! Я злой и страшный мертвый бог! — Увидев мокрый взгляд Геркулеса, и почувствовав ребрами его хватку, бог понял оговорку и поправился: — То есть, бог мертвых. И жалеть меня не смей! Это просто мой долг. И мое проклятье, как и у других. — Аидоней вздохнул, устраиваясь удобнее, против воли начав перебирать рыжие кудри героя, рассказывая ему то, о чем мало кто знал даже среди небожителей. — Мы, боги, каждый из нас проклят Геей, за то, что мы пошли против наших прародителей, свергнув их, мы обречены на предательство собственной сути, своей семьи и родной крови. Гестия, моя любимая сестра и хранительница семейного очага, обречена никогда не узнать его тепла сама. Гордый Посейдон — на слабость перед родней, только вспомни, сколько городов он проиграл! И все, что будет созданно его волей, обращается в прах вспомни хотя бы стены Атлантиды и Трои**. Гера, как бы ни старалась, не способна родить мужу наследника***. Зевс, как и Крон, обречен пасть от руки собственного сына…**** — На секунду бог замер, посмотрев на замершего под его лаской Героя, но продолжил. — Но от блуда его это не остановило. Видимо, он думает, что если сын не будет богом, или не от Геры, то бояться его не чего, вот и грешит со смертными. Деметра, хоть и испытала в своей вечной жизни любовь, но счастья ей от этого и нет — возлюбленный её после этого не замечает, а любимая дочь и вовсе возненавидела. — Странно, что богиня, хоть и Деметра, не смогла завоевать своего возлюбленного снова… — Заметил разомлевший герой, уже успокоенный, хоть и содрогающийся при очередном откровении бога. — Ничего странно, Зевс редко возвращается к бывшим возлюбленным, тем более, что Гера за этим смотрит строго и мстит страшно. — А ты, какое твое проклятье, повелитель? — Поднял глаза Геркулес. Аид замер, на секунду, а после выдохнул, улыбаясь удивительно живо. — Ты уже видел его. — Не стал заосторять на это внимание бог. Он рассказал про всех, хоть и не все. Например, не рассказал о том, что Гестию едва не обесчестил Приап, о том, как мучается Посейдон, испытывая жутки боли при каждом проигрыше. Как гордая Гера сходит в самый темный час в его чертог, чтобы сквозь слезы посмотреть на то, как Аид передает Илифии***** сверкающую душу, прилетевшую в темное царство прямо с Олимпа после очередного её выкидыша, и как ему самому каждый раз приходится успокаивать сестру. Смолчал о том, как сам «Отец всех богов» поступает с возможными матерями своих сыновей, и кого ещё ненавидит дочь богини плодородия… Герой кивнул, снова положив голову и прикрыв глаза, ощущая, как тонкие пальцы снова начинают перебирать его волосы. И когда дыхание героя выровнялось во сне, бог прошептал, смотря в пустоту. — Иногда, мне кажется, что ты и есть мое проклятье, Геркулес… Он не желал, чтобы это было правды, видят мойры. Он искренне надеялся, что солгал… Он боялся того, что сказал правду. ________________________________________________________ * — ещё одно имя Аида. ** — много мифов посвящено тому, как Посейдон спорил с кем-либо из богов по поводу покровительства какому-либо городу. Самый известный — про Афины, и он их проиграл, как и множество других. Но вот Атлантида и Троя были под его присмотром. Как ясно по названиям, города это все равно не спасло. *** — Традиционно Арес и Гефест считаются сыновьями Зевса. Однако, есть и те мифы, по которым выходит, что одного из них, цитата «назло мужу» (дело было после рождения Афины) Гера родила… от самой себя. Качество сына оставляло желать лучшего, поэтому Гера его выкинула и… повторила попытку, но уже с использованием кочана капусты. Зато ясно, по какой причине Гефест получился столь дефектным, а у Ареса под час вместо головы второй родитель. **** — Громовержцу оное действительно было предсказано, из-за чего он и съел одну из своих жен. Во избежание, так сказать. ***** — богиня родов, по одной из версий как раз и вкладывающая душу в тело новорожденного.

***

Мегара только фыркала все сильнее, наблюдая за отношениями этих двух. Если с Аида взятки гладки, тот просто подумать не мог о подобном, и запрещал сам себе, да и… смягчающие обстоятельства были, поэтому он даже не догадывался, то Геркулес… Он хоть и придурок, но судя по тому, как усилился его напор, до него что-то начало доходить. А когда Мегару это достало, то она просто-напросто затащила его на дружеские посиделки и подпоила его. Что ни говори, но дружба и служба с Аидом сказывалась. На Геркулесе тоже, потому что он сначала покосился на неё укоризненно (к вину хлопающая ресничками Мегара не смущаясь прилила равную долю метаски*), но после допил кубок замер на секунду, ощущая, как алкоголь ударяет в голову, и начал признаваться: — Мэг, я… Мэг кивнула и налила ещё. Каждое слово приходилось у героя чуть ли не выпытывать (точнее, выливать в кубок вместе с вином, по порциям). -… кажется… -… влюбился… -… в Аида. Девушка, хоть и подозревала, но только после того, как полупьяный герой сознался, до неё дошла вся глубина ситуации, в которой она оказалась. С одной стороны — по-юношески пылко влюбленный Геркулес, с другой — не менее влюбленный (хоть и скрывающий это от самого себя) Аид, тот ещё вулкан страстей… Если эту парочку быстро, и главное, успешно, не свести… Вторая Титаномахия, вызванная сублимацией обоих, им обеспечена. — Я же… люблю. Его. Кажется. — продолжал изливать душу Геркулес, подливая себе уже сам (Мэг про себя заметила, что больше так поступать не будет, а то ещё от Аида огребет за спаивание малолетнего идиота). — Нет, не кажется. — Мотнул тот рыжей гривой. — Просто люблю! А он… такой близкий и такой далекий… Как мне ему сказать, что я… — Просто подойти и сказать. — Ответила гетера**, уже составляя в голове план. И её совет полностью под него подходил… — Да как? — Я же сказала, что просто. Даже очень. — Улыбнулась она. — Анфестрии скоро. ________________________________________________________________________ * — крепкий алкогольный напиток из винограда.Очень крепкий. ** — никакого оскорбления! С греческого это слово вообще переводится как «подруга, спутница», а ещё обозначает в Древней Греции женщину, ведущую свободный, независимый образ жизни. А разве таковой Мэг не является? Второй смысл не вспоминаем, он не всегда важен, взять хоть поэтессу Сапро — она закончила школу гетер 9да, были и такие), но по профессии не работала.

***

Анфестреи праздновали даже в Гадесе, хоть и вкладывали в этот праздик другой смысл, нежели люди. В подземном царстве эти три дня означали победу смерти над жизнью, и любви — над ними двумя, и все дни были одним нискончаемым пиром, на котором мирно сидели и пили местные божества и монстры (иногда неотличимые одни от других, особенно на третий день пьян… пира), Керы и их жертвы, живые и мертвые. Геркулес тоже был там, праздновал вместе со всеми… как и Аид. У них двоих был на этом празднике особый повод, ведь именно в последний день Анфистрей, случилась их судьбоносная встреча два года назад. И за эти два года Геркулес, изучивший своего Повелителя, как себя самого, узнавший о нем многое (но не все, это герой отлично понимал, ибо Аид, как и его царство, был скрыт от чужих, и полон чудес и тайн даже для своих), очень быстро и точно нашел признаки того, что Аид скоро покинет пир, оставляя гостей праздновать дальше. Выйдя из залы первым, хмельной герой прошел к опочивальне бога, но переступил ей порог лишь когда тот сам предложил, мягко положив свою руку тому на плечо. И едва за ними сдвинулся камень, скрывавший вход от других, отсекая от шума пира, Геркулес начал действовать, приперев Аида к стене и прикоснувшись к его губами к его. Всего лишь коснувшись и тут же отпрянув, но все ещё продолжая его держать. Аид замер, даже пламя на его голове словно заледенело, поблекнув и став полупрозрачным. Лишь золото глаз было живым, текучим… и тусклым от вековой грусти. — Геркулес. — тихо начал бог, но тот остановил его самым неожиданным способом — уткнувшись своим лицом ему в грудь, скрывая его, зашептал горячо, лихорадочно, до боли правдиво. — Нет. Не говори, не надо. Я знаю-знаю-знаю… Знаю все сам. О милосердный Аид… ты действительно милосерден, ибо не стал и не станешь меня ругать или наказывать меня за мой грех, но… лучше убей меня, мой Повелитель, потому что я снова хочу согрешить. Я люблю тебя… Слышишь? — Он поднял лицо, и голубые глаза были полные непролиты слез. — Я люблю тебя, Аид… Бог не сказал ничего, но ускользнул из хватки Геркулеса темной дымкой, через мгновение оказавшись у отчаявшегося героя за спиной. Снова положив ему свою руку на плечо, отвел понурившегося юношу к ложу, усадил и подал чашу, жестом показав, чтобы тот испил. Герк поспешил исполнить его волю, удивившись вкусу чистой воды, и лишь понадеявшись, что та не из Леты — он не хотел потерять свое самое счастливое, хоть и самое болезненное воспоминание о поцелуе. Аид заговорил, лишь когда чаша опустела и истаяла дымом в руках героя. Не глядя на воспитанника, он заговорил: — Я рассказал тебе о проклятьях, что лежат на моей семье, но ни слова не произнес о своем и в этом был смысл, ибо мое — самое тяжелое и страшное из всех, какое и должно быть у первенца… И у палача, унесшего большего всего жизней в небесной войне, самым страшным орудием в которой был я сам. За это Гея прокляла так, как только может мать, всей душой возненавидевшая свое дитя — страшно и почти безнадежно. Мое проклятье в том, что я обречен терять всех, кого люблю. Первыми стали мои братья и сестры, очень и очень быстро забывшие о том, что мы сначала были заточены внутри Крона вместе, а после — сражались на одной стороне, но ставшие неспособными забыть мой острый язык и мою силу, завидующие ей. Из равного я превратился в парию, изгоя в собственной семье. Вторыми были мои верные подруги, Левка и Минта, океанида и нимфа, к которым я питал нежную привязанность, схожую с влюбленностью. Долгие годы между нами была крепкая дружба, редко случавшаяся как у богов, так и у смертных. Однако, стоило мне лишь коснуться их, не как другу, а как влюбленному, то одна из них превратилась в тополь, а другая — в мяту. Ты видел их обоих в моем саду, Аскалаф заботиться о них как может. Третьей… третьей стала моя жена. Кора. Тебе, наверно, она известна под именем Персефоны. К тому времени, я уже кое-что узнал о своем проклятии, точнее о зависимости моих чувств и его проявлении — чем сильнее была моя любовь, мои чувства, тем больше было последствий для тех, на кого они были направлены. Поэтому, когда Зевс предложил мне её в жены, я согласился, ибо не испытывал к племяннице любви, а лишь восхищение, ведь… Она действительно была прекрасна. Даже в гневе, когда поняла, для чего я её похитил. Однако, признаюсь, на брак со мной она все-таки согласилась, надеясь хоть так выйти из-под опеки Деметры. Кора, ребенок двух проклятых, была проклятьем вдвойне и стала таковым для меня, ибо вины дочери Деметра не видела, обвинив во всем меня, да ещё и Зевса уговорив, если не разбить этот союз, то его ослабив. Хотя, казалось куда бы… Я действительно восхищался ей, и восхищаюсь до сих пор, хоть и не как женщиной, а как искусным творением природы, осознавая её красоту. И, зная, чем может обернуться моя привязанность, я не смел и пальцем ей прикоснуться, не желая уничтожить. Однако, кое у кого другого, смелости и желания на это хватило… Аид в первый раз за свою речь сжал кулаки, и голос его стал ещё строже. — Я нашел её на берегу Коцита, обессиленную и обесчестенную, изломанную телесно и душой, и золотой хвост скрывающегося в трещине змея. О, я узнал его, не мог не узнать, уже видев такого же однажды, уползающего от Деметры… Зевс, не смотря на всю свою фантазию порой был предсказуем донельзя. Хотя и до подобной низости раньше не доходил… Мы с Лиссой едва смогли вернуть ей разум, когда настала пора разрешиться от бремени. Роды прошли легко, и все посчитали это добрым знаком. Кора, испросив мое позволения, взяла имя Персефона и испила из Леты, начисто забыв весь этот кошмар и его последствия. Хотя, забвение, вкупе с проклятьем, сказалось на ней странно, побудив ненависть и неприязнь ко мне, сравнимую разве что с её презрением и враждой с собственной матерью. Я не виню её за это, ей и так досталось. Тем более, что моя супруга, хоть и перестав таковой быть, оставила после себя мне самый дорогой подарок — мою дорогую Мелиною. Мелиноя, Мея… она была моей, именно моей, и ничьей больше дочерью! Зевс отказался от неё ещё до рождения, Персефона — после, даже её имя ей даровал ей я, как и воспитывал. Она была моей, по духу и по крови, с ранних лет проявив характер и темный дар, растя как прекрасный асфодель в этом мрачном месте. И я… любил её, так, как только может любить отец свою дочь, а она… … Она была единственной кто любил меня. Но на беду, не как отца… А как мужчину. Аид замолчал, не в силах рассказать все, что было… как было на самом деле. Как его дорогая дочь действительно расцвела, став такой умницей и красавицей, что знай о ней Афина и Афродита — удавились бы от зависти! О том, как берег её от других богов, скрыв от них, страшась, что они будут для неё опасны и могут навредить… А на самом деле, опасность таилась не снаружи, а внутри. Внутри самой Мелинои, в её болезненной страсти к собственному отцу. Когда она уже не могла противиться похоти, Мелиноя попыталась возлечь с ним. Пришла, под покровом ночи, мягко разбудила его поцелуем, отнюдь не дочерним, и, пока к пробуждающему Аиду не вернулись силы, обнажилась и попыталась им овладеть. Тот ужас, который Аид испытал, увидев над собою собственную голую дочь, намеревавшуюся… что бы она не собиралась делать, позволить ей он это не мог, и бог постарался образумить дочь. Та, однако, слушать его не желала, да и не могла, охваченная страстью и просто-напросто раздвоилась, дабы удержать отца на ложе. Поняв, что слова бесполезны, Аид переместился и одел свой хтоний, все ещё надеясь, что все обойдется, но уже чувствуя, что нет — от проклятья спасения нет. Он повелел своим слугам искать способ вернуть Мелинои рассудок, в то время как сам он будет отвлекать её, одновременно скрываясь. Он недооценил силу своей дочери — не способная найти его в одиночку, та резделилась на множество других себя, и без устали рыскала по Гадесу в поисках отца. Это ещё сильнее повредило её рассудок, ибо всего пару дней спустя, за родителя она принимала любого встречного, набрасываясь на того… и уничтожая в пылу страсти, ибо силу юной богини мог вынести и укротить только её любимый отец. Повезло лишь Гекате, умудрившейся скинуть во время борьбы одну из копий Мелинои в Пирофлегетон — выяснилось, что пламя уничтожало их, возвращая части к оригиналу. И быстро пришедшие в себя от этой новости подданные Аида взялись за дело… Собравшуюся воедино Мелиною удалось загнать возле провала в Тартар и тогда вперед выступил Аид. Сняв с себя шлем, он обратился к дочери, позвал её ласково, говорил о том, что прощает, что они смогут найти лекарство… -… Но этого уже не требовалось. Когда она увидела меня, разум вернулся к ней. А вместе с ней — память о том, что она делала, лишившись его, и все те смерти, что произошли с её частями… Я хорошо воспитывал свою дочь, Геркулес, и слово честь не было для неё пустым звуком. А ещё она была настоящей умницей и быстро поняла, что не сможет перестать любить меня, и она… Она улыбнулась, раскинула руки, как птица- крылья, и начала падать. Прямо в Тартар, а я… я не успел её поймать. Аид замер, закрыв глаза. Мея, Мелиноя, его малышка так неожиданно и страшно ставшая взрослой, заточена там, на дне, вместе с другими… Отверженными и мучимыми. И, каждый раз проливая вниз свою кровь, слыша их голодные безнадеждные крики, он слышит её шепот, говорящий ему о том, что она его любит. — Я люблю тебя, Геркулес. Но я не могу позволить себе потерять ещё и тебя, а потому… — Он не успел договорить, снова ощущая его губы на своих, но на этот раз поцелуй был другим — жадным, диким, бесконечным. — Повелитель мой, Аид… ты забываешь о том… — шептал он между поцелуями. — Что я не нимфа, не океанида, и уж точно не бог. Я — человек, и самое неизбежное, что со мной может случится — это смерть. Преврати меня в зверя и убей или в цветок и сорви, итог будет один — я просто вернусь сюда, в твое царство, где все подвластно твоей воли. И где я буду в ней вечно… Отныне и навек, уже два года как я принадлежу тебе сердцем и душой. — Геркулес остановился, положил руку Аида на свою грудь, прямо на сердце, заставляя почувствовать под кожей его сумасшедшее биение. — Разум я и так теряю каждый раз, когда ты рядом со мной… Осталось лишь тело, возьми же его, как мой дар тебе, о бог мой! На это Аиду нечего было ему ответить… Кроме как самому прижаться к нему, крепко-крепко, поцеловать, наклоняя кудрявую голову, чуть царапая губы клыками, слепя золотым взглядом, принимая все и отдавая взамен Геркулесу всего себя. Гея прокляла их, как могла мать проклинать свои детей — ужасно, но оставив путь к спасению. У Гестии это был осел, у Посейдона — Атлантида. Гера, после многих попыток, все-таки смогла родить Геркулеса, а у Деметры был ребенок от Зевса, как у того самого — множество других детей, что могли бы встать на защиту отца, когда это понадобилось… Раньше он думал, что его спасением была Мея, которую ему не удалось спасти, но теперь… «… Лишь Геркулес Аида сможет защитить…» Теперь он нашел свое спасение.

***

Стянув с себя сандалии, Геркулес перекинул ногу через бога, садясь ему на бедра. Аид усмехнулся, тут же положив ладони на пояс, расстегивая пряжку с божественной эмблемой, ставшей острейшей насмешкой для того, кто знал суть. Золотом искован чертог бога мертвых, золото кудрей перебирают его тонкие когтистые пальцы, золотом, тягучим, томным, горят его глаза, когда он сам целует Геркулеса — кровь свою, беду свою, свое напророченное проклятье… А ведь он мог быть его сыном таким, какой была Мелиноя — ребёнком его брата и дрещи из рода небесного, его самого племянником. И ведь стал, в какой-то мере — он его приютил, стал воспитывать, оберегать и обучать… И полюбил, конечно же полюбил — в Геркулеса невозможно не влюбиться. Золотом блестят лепестки дурманных асфоделей, золотом бликует медь снимаемого панциря, золотом расстекаются по коже божьи прикосновения. Губы у Аида темные, словно пеплом покрытые, и как пепел — теплые, мягкие, пархающие. Аид говорил, что человек может стать богом, когда на него молятся, как на бога, а может ли бог стать человеком, если?.. Геркулес не знает, но все равно, молиться, каждой мысль, каждым своим вздохом, стоном, каждым благоговейным объятием, отдавая все, всего себя в дар своему возлюбленному богу, как тот — отдает себя всему миру и ему, Геркулесу. И бог… не становится человеком, о нет! Но человечнее, живее, ближе. Ткань не осыпается под пальцами дымкой, прохладными складками стекает вниз, стоит лишь расстегнуть неловкими пальцами тяжелую фибулу-череп на плече. Скулы не режут пальцы до крови, не страшат мертвенной резкостью черты, плавятся послушно воле и желанию, любви, что сильнее всего, что обращает день — в ночь, мертвого — в живого, изуродованного — в прекраснейшего. Кожа, от груди, там, где лежат его загорелые намозоленные ладони, наливается светом, тихим, драгоценно-теплым. Не золотым — серебряным, священным, славным. Сила его — смерть, смерть– его свет. Когти истончаются до темных, тоненько-зеркальных, ногтей, клыки от поцелуев стачиваются до ровных жемчужин зубов, слов яд заканчивается, на двоих же делят… И губы, губы цветом насыщаются, жизнью, кровью, как гранат соком. И на цвет — как гранат, темные, багровые, пьяные, и на вкус… Пламя смиряется, приручается, не жжет пальцы холодом, а колет мягкостью кудрей, завораживает цветом, пурпурно-рыжим, страстным. Геркулес насмотреться не может, трогает все, пока его бог бережно расстегивает ремешки доспеха. Подземное серебро скользит по нагретой солнцерожденной меди, давит, будто вплавиться жаждет, частью, единым стать. Царапает плечи, отчаянно, неумело, бережно до ласки, накрываемое медными теплыми ладонями. Кожа — к коже, тело — к телу, сердце — к сердцу. Живое, мощное, отнюдь не божественное, но оказавшееся настолько большим, что вместило в себя бога, и другое, пламенное, искристое, в пульс которого намертво вплелся вой Тартара. У него много имен, у его Повелителя, у его бога, у его любимого. Есть среди них и неприкрыто-нежное, живое Климен — «милосердный». И он действительно милостив, он не мучает, он бережет от боли, разрабатывает медленно, размеренно, так, что плоть сама подставляется под его пальцы, а бедра дрожат, щекотно от поцелуев, вычерчивающих вершины косточек. Геркулес выдыхает, судорожно, протяжно, когда Аид целует в шею, клеймит лаской, давит ладонями, лежащими на талии, понукая опуститься ниже. И можно быть. Не героем, ни учеником, ни Повелителем, ни судией, ни убийцей, ни богом, ни человеком. Просто мужчиной. Просто любимым. Рядом, вместе. И этого много, так много, что можно задохнуться от счастья. Можно скользить ладонями по спине, ощущая мышцы, вытянутые жгуты, мышцы вора и убийцы, не героя, мышцы того, кто привык не спасать, а убивать и выживать, чувствовать их силу, мощь и… чувствовать себя в безопасности в первые в жизни. Можно дышать в унисон, поводя носом между шеей и плечом, вдыхая запах, живой, солнечный, немного соленый, и жмурить довольно золотые очи. Можно откинуть голову назад, вытягиваясь звенящей струной на кифаре, ощущая, как толстая багровая головка раздвигает мышцы, проскальзывая внутрь, а его бог выдыхает от тесноты. Можно двигаться в унисон, навстречу, соединяясь ещё крепче, ещё глубже, ещё желаннее. В какой-то момент, когда ощущений становится слишком много, когда плоть его бога проникает слишком глубоко и слишком медленно, Геркулес всхлипывает, и, качнувшись вперед, чуть ли не падает на Аида, обнимает его крепко-крепко, от чего угол движения меняется и героя буквально прошибает удовольствием. Аид, ощутив его дрожь, прижимает его к себе, позволяя вцепиться в свое тело руками и ногами, вскидывает бедра вверх, ускоряясь, стараясь каждым движением подарить Геркулесу как можно больше наслаждения. Его права рука смещается вниз, с крепкой талии на бедра, и чуть внутрь, пробегает кончиками пальцев по тепло-медным завиткам, обхватывая фаллос крепко и плотно, ведет к вершине и вниз, сдвигая крайнюю плоть, ублажает, чуть неумело, но ласково, вызывая стоны и очередную волну мурашек пробегающих о позвоночнику. Это походит на ритуал, сперва мерный, медленный, неспешный, где каждый жест, каждое слово полны смысла, и это так — они изучают друг-друга прикосновениями, учатся чувствовать, открывают души и тела. Но темп нарастает, как слова молебна набирают силу, отражаясь от сводов храма, так и их движения насыщаются скоростью, резкостью, яркостью. И когда, как при молитве, на глаза наворачиваются слезы, а дух сплетается воедино с чем-то куда большим, чем он, необьятным и почти невозможным, чем-то воистину божественным, происходит чудо. Золотом бликует пламя на каплях семени, пролитого на сверкающую серебром кожу и пальцы, золото расстекается по венам и мышцах Геркулеса, когда он, обмякает со стоном, ощущая внутри себя обжигающе-нежную влажность, золото зажигает звезды в глазах его бога, его повелителя, его возлюбленного, когда Аид мягко целует его во влажный висок, укутывает в ткань собственного хитона, укладывая рядом, позволяя герою выдохнуть и устало прикрыть глаза. Анфестреи закончились, боги приняли жертвы, щедро одарив последователей своих благословением. В царство мертвых пришла весна.

***

День, когда Филактет сообщил о том, что Геркулес окончил свое обучение, праздновали чуть ли громче, чем те самые Анфестреи (хотя, все гуляния действительно растянулись на три дня), однако, после них возник вопрос — что делать дальше? Точнее, кто будет дальше приглядывать за новоявленным героем? Сатир отказался сразу. Нет, общее руководство и присмотр он был готов осуществлять, но не скакать козлом по горам вслед за полубогом, нарываясь на подвиги — и годы, и спина не та. Боль и Паник — идиоты похлеще Вундеркинда, за ними самими присмотр нужен. Мэг хватило только на первый подвиг с похотливым кентавром — спасибо, хитон от его слюны очистить полностью так и не удалось. А когда Аид попытался настоять, то предъявила ему чек на такую сумму, что… В общем, это было бы слишком дорого. Чуть ли не дороже, чем отпускать Геркулеса одного — без присмотра он вляпывался в приключения на каждом шаге, в буквальном смысле, так что… — И кем вы предлагаете меня сделать? — Для того, чтобы обосновать свое нахождение рядом с Геркулесом, нужно было иметь соответствующую легенду. Фил играл бы наставника, Мэг — поклонницу, а вот он… — Зачем что-то выдумывать? Будешь поклонником*! Аид, как можно кровожаднее улыбнулся, наклоняясь к лицу сатира, пропел-прошипел: — Ещё одно подобное предложение и я сам сделаю из тебя эромена**! — От чего сатир побледнел, Мэг хмыкнула, а Геркулес покраснел до корней волос, смотря на Филактета даже с некой ревностью. -М-может тогда родственник? — Предложил Паник, а Боль поддержал: — Да! За брата! Аид прикрыл глаза рукой, скрывая этот жест за потиранием переносицы. Даже в своем человеческом облике, сходство между ним и Геркулесом было примерно таким же, как у мантикоры и Цербера — одинаковое количество голов, конечностей и смертельная опасность при близком общении. — Нет, не братом. Племянником. — Отозвался Геркулес.- У родного сына моих приемных родителей, Ификла, есть сын. Брат с женой живут вдали от людей, так что, если его уговорить, он может нам помочь. — А ты не боишься, что племянник будет против такого? — Это вряд ли. — Улыбнулся Геркулес. — Ему всего четыре и если ты позволишь ему сунуть свою руку в свою огненную шевелюру, то он станет твоим самым преданным последователем до конца дней. Аид только фыркнул, скрещивая руки на груди. Запускать пальцы в свои волосы он позволял только Геркулесу и то, не слишком часто, чтобы не избаловать. ________________________________________________ * — именно так называли мужчину (эраста), начавшего ухаживание за юношей, как это было традиционно в Древней Греции, ибо только между мужчинами, как между равными, была возможна истинная любовь. ** — тот, кому поклонялся эраст, юноша-эромен (в очень вольном переводе с греческого — молодой недоумевающий что он здесь делает, уке)

***

Мэг, не сдержавшись, присвиснула, разглядывая человеческую версию своего душевладельца. — Выглядишь шикарно, Рыжик. — Честно признала она. Аид её восторга не разделял, косясь на коридор, в который сбежали Боль и Паник, принеся по его приказу то, что он обозначил «нормальной человеческой одеждой». Вот как раз нормальными лоскутная жилетка на голое тело, пара поясов-ножен и плотно облепляющие ноги (и не только ноги) кожаные штаны* явно таковыми не являлись. Потому что тот взгляд, которым в буквальном смысле облизал его Геркулес, обозначал, что одежда долго не протянет… А врочем… какая разница? Бог он или не бог? Тем более, Аид уверен, что даже Афродита нечасто ощущает подобный взгляд на своем теле. — Так, ладно, с историей определились, с внешним обликом тоже. — Аид сдул кудрявящуюся прядь с лица (Тартар подери, он совсем забыл, что у человеческой ипостаси волосы имели свойство расти, хоть и куда медленнее, чем у людей!), а после и вовсе пригладил волосы рукой — по пламени он скучал хотя бы потому, что в него мало кто хотел сунуть руки, исключая Геркулеса и его племянника, но это можно было списать на семейное сходство. — Что-то ещё нужно? — Имя. — Тут же подтверила его опасения Мегара. — Уж насколько бы люди тебя не опасались, но вряд ли вас примут с распростертыми объятьями, если ты назовешься Хтонием или Плутоном. — Это да, могут не понять… Ладно, думаем, как меня обзывать дальше. Говорю сразу — Скотия и Евбулея** не предлагать! В зале повисла тишина (прерываемая лишь сколжением обуви Аида, поворачивающегося перед зеркалом во все стороны, чтобы рассмотреть свое обличи лучше и периодическое его же фырканье от того, что волосы опять лезут в лицо) пока Геркулес не произнес, практически пропел свой вариант: — Иолай. — От «Предводителя», да? Но почему орудие***? — Ты колкий. — Улыбнулся тот. — Острый. Опасный. Сам как острие, и на острие, как и должно Агесилаю. А ещё… — Герой потупился, зарозовел скулами, признаваясь. — Красиво звучит. Бог понял, что тот на самом деле хотел сказал. Не только звучит, но и произносить его можно красиво, правильно, мягко и на выдохе, когда удовольствие затапливает целиком. Это все ещё было ново и непривычно, даже полтора года спустя, для бога мертвых ощущать себя желанным и любимым, быть таковым, и любить в ответ. Сделав пару быстрых и легких, летучих шагов, слово оправдывая новое имя, он приблизился к Герклесу, взяв его за руку. Рука об руку, лбом ко лбу, переплетая мелкие кудри киновари и пурпура с медью, а взглядом — золото с лазурью. Мэг тихонько встала с ложа, проскользнула в проход, схватила за уши подглядывающих Боль и Паника и потащила опытно стихнувших духов за собой. Её работа на сегодня закончилась, а советы этим двум уж точно не нужны! _________________________________________________________________ * — ещё одна отсылка к соответствующему сериалу, где костюм Иолая выглядел именно так., а вообще, при просмотре оного, автор все сильнее убеждался в своей идее — приключения Иолая весьма смахивали на те, что могли бы быть у Аида, принявшего это обличие. Чего только стоит то, что он загипнотизировал кабана! ** — ещё имена-эпитеты Аида. Их много, но хоть меньше, чем у Зевса. *** — речь идет о Агесилае, ещё одном имени бога, означавшем « водитель (предводитель) народа». Иолай — «орудие (дротик, копье) народа», на одном из корней этих двух имен и сыграл Геркулес.

***

Иолай (за несколько месяцев их путешествий он привык отзываться на это имя, плюс, так даже пару раз видевший его Зевс не находил никаких сходств между острословным «племянником» Вундеркинда и своим собственным братом) стиснув зубы, вливал в тело Геркулеса силу, попутно привязывая его душу обратно, крепко-накрепко. Паник, в образе голубого перепела* носился по полянке, не зная, как остановиться — он все ещё был в ужасе, от того, что нашел тело Геркулеса, однако, вбитые Аидом рефлексы позволили найти работодателя и привести того к герою. Танат, с первого взгляда распознавший мертвеца, уже смылся, не ожидая выволочки от начальника из-за того, что просто исполнял свою работу. Героя он предусмотрительно не трогал, волосы его были в порядке, чем изрядно облегчил Иолаю воскрешение. Когда Геркулес сделал вдох, бог просто-напросто закрыл глаза, обнимая того крепко, до скрипа, до крови от впившихся в кожу ногтей. Он никак не мог понять, и понимать отказывался. Например, Зевса, который и отправил их в этот поход, стоивший Геркулесу жизни. О, сына он узнал, узнал сразу — все-таки, олимпийская порода налицо! Однако, вместо того, чтобы признать давно потерянного сына и одной порцией амброзии вернуть тому по праву крови место на Олимпе… тот отправил Вундеркинда совершать подвиги, видимо, забыв, что в отличии от родителей тот является смертным, пока его божественная суть заперта. Верх логики! И действительно, все логично, если вспомнить о том, что Зевс не только его отец… но и верховный бог, которому было предсказанно, что его свергнет собственный сын. Вот этого Аид и не был в силах понять — как бог мертвых, он отлично знал, что всему приходит конец, и даже боги его имеют, хоть и зовутся бессмертными, но по сути являясь лишь очень, очень долгоживущими существами. Быть может… он просто не способен это понять, ибо в отличии от праздных олимпийцев, его жизнь… точнее, его существование — это бесконечная мука. Жить он начал только после того, как встретил Геркулеса. Поэтому для него идея о том, чтобы убить свое собственное дитя, хоть и чужими руками… Да, он пытался убить Геркулеса, видят боги! И видимо именно поэтому, Ананкия забрала у него Мелиною, дабы он на себе, заранее ощутил скорбь родителя, потерявшего ребенка. Но именно поэтому ему так дико наблюдать за тем, как Зевс пытается уничтожить собственного сына. Неужели он действительно ничего не чувствует? Геркулес мягко отстранил его, посмотрел в глаза, а после усокаивающе прикоснулся губами к высокому нахмуренному лбу, отведя пурпурно-рыжую прядь вбок, рошептав: — Не думай об этом. Не надо. У тебя все получится, иначе и быть не может. Я же с тобой. И пожалуй именно за это Аид его и любит — за то, что он рядом, не смотря на то, какое между ними расстояние. И даже смерть не в силах их разлучить. Потому что и она в его власти. _________________________________________________________ * — Иолай был не только спутником Геркулеса, о нет! Во многих местах его почитали как его возлюбленного, и неплохого героя самого по себе. по одному из мифов ему даже как-то удалось воскресить Геркулеса, после того, как его тело нашел перепел, что выше и обыгрывалось.

***

Когда планеты встают в ряд, и Тартар распахивает свои объятья, освобождая своих узников — он тоже рядом. Рядом, когда Иапет, вылезший первым, протягивает руки вниз, помогая выбраться другим. И, конечно же, он рядом, когда кудряво-багровый вихрь забирается в повозку, чуть не сбивая Аида с ног, обнимает со всхлипом. Сразу видно, что Мелиноя — дочь Персефоны-Весны, потому что глаза у неё зеленые, как весенние травы — яркие, сочные, дикие. Даже можно сказать, ядовитые, судя по взгляду, который она бросает на самого Геркулеса. Аид предусмотрительно встает между ними, обещая одним взглядом скинуть в Тартар того, кто первым начнет свару. Однако, видимо он недооценил влияние крови Зевса или своего собственного воспитания — брату и сестре достаточно с минуту побуравить друг-друга взглядом, заключая некое негласное соглашение и пожать руки. Впрочем, посещение Тартара на крошке Мие даром не прошло, ибо после она сказала: — Только не проси называть себя «мамой». — Я тебя первым к Лиссе отведу, если ты попытаешься так поступить, «дочка». — В тон ей отвечает Геркулес. Аид молча берется за вожжи, направляя колесницу и титанов к Олимпу. Сначала одну, а после небольшой борьбы две руки, мацающих его за задницу, Аид мудро предпочитал не замечать. Воспитал, на свою голову.

***

— Зюся, я вернулся! Аид не мог, да и не хотел сдерживать очередной приступ безумия. Захватить Олимп молча, никого не потравив ядом насмешек? Нет, не в его стиле! Да и некому остановить его безумие, душу искалеченную, вечным голодом искусанную, любовью излечить, воедино соединяя — пассажиров со своей квадриги он снял ещё на подлете к Олимпу, не давая им в гущу свары лезть. Вот, Мея, его малышка, пользуясь неразберихой, мать под руку подхватила, потащила куда-то в тень, подальше от боев, от мелькание молний, свиста стрел и благоухания разливающихся жидкостей — не понять, драгоносная магма, пьянящая всесилием амброзия или проклятая божья суть, проявляющаяся вовне каплями ихора. — Аид?! Так это твоих рук дело? — Аид не подтвеждает очевидного, лишь, ухмыляясь, разворачивает колесницу, чтобы облететь Олимп ещё раз, разыскивая решивших избежать боя богов. Подтверждать семейную традицию о смене власти руками близких родственников он не собирается, с Зевсом справятся и без него, и даже злорадство в кои-то веки не против его невмешательства. — Ты видишь здесь кого-либо ещё способного на такое? — слышится звонкое откуда-то сбоку. — Это Геркулес! — несется шепотом весть по цепи скованных богов. Сначала — радостная, а после того, как герой кивает Аиду — недоуменная. Как же так… Он же герой… быть не может… Когда Аид сажает колесницу на облако, Геркулес с улыбкой подходит к нему, встает на колено и говорит: — Все исполнено, Повелитель. — Гордо произносит он, на что бог мертвых улыбается. Но вслед за этим слышится крик, и из вериницы богов одна прорывается прямо к ним двоим. — Геркулес… Спаси… Двое титанов, сопровождавших богов, подбежали к Гере, собираясь её вернуть, но одного взгляда Геркулеса хватило для того, чтобы остановить их. Бывшие узники Тартара за время пути поняли, что если герой им в чем-то и уступает, так это только в возрасте, а не силе. Сменив гнев на милость, Геркулес встает, к продолжавшей что-то лепетать богине, аккуратно, сдерживая силу, приобнимает её за плечи, помогая встать. — Он обманывает тебя, обманывает, понимаешь? Использует тебя, а ведь ты… ты мой сын! Геркулес, сыночек… Глаза его на секунду сужаются, но после Геркулес берет себя в руки и улыбается, прижимая мать к себе ближе, произносит: — Да… Я — твой сын. А Кора была твоей племянницей, верно? Но её ты все равно не пожалела… Конечно же, Аид все ему рассказал. Не сразу, иначе это действительно могло уничтожить их обоих, но момент выбрал удачно — после очередного соития, настолько нежного, что у Геркулеса не было сил, и слезы текли от переполнявшей его любви. Лежавший рядом с ним молча бог неожиданно начал говорить и… И рассказал все — и о пророчестве, и о том, как его похитили с Олимпа и заперли его суть… Все честно и без прикрас — Аид, как и всякий искусный лжец, отлично знал, насколько мощной бывает правда, а Геркулес… Не простил. Не сразу. Но и данные ему уроки не забыл, как и участь других воспитанников Филактета, некоторые из которых оказались его единокровными братьями., а ещё он помнил о Ганнимеде и Нарцисе, то есть о том, что их-то с Олимпа никто выгонять не собирался. Потому что они, в отличии от героев и возможных наследников Громовержца, угрозы для Зевса не представляли. А ещё его Повелитель рассказал ему о том, что он успел узнать о случившеся с Корой. Точнее, как вообще Зевс вообще пробрался в подземное царство и почему так поступил. С первым все было просто — ему подсказали дорогу. И подсказала та, что не раз здесь была. Ни Геркулес, ни Аид, так и не поняли, зачем Гера это сделала, по какой причине практически натравила своего мужа на Кору. Хотя, Мэг и пыталась им втолковать, что из-за зависти, но до них так и не доходило — даже это завоевание Аид спланировал отнюдь не из зависти к брату, а в большей части из самозащиты — он действительно слишком долго кормил собою бездну. Да и сопровождавшее его жизнь сумасшествие играло свою роль. Но Гера… все сделала искусно. Вкрадчиво, ядом-словами соткала эту сеть, о том, какая красивая у братца-Аида жена, и как нечестно, что она досталась ему одному… Возбудить у Зевса интерес было просто, как и «случайно» проговориться о том, как проще и быстрее достичь царства мрачного брата, ну, а там… обезумевшего от страсти Зевса было не остановить. Испуганная Гера поднимает взгляд и не может вынести крика ужаса — улыбка на лице её любимого сына принадлежит Аиду. И глаза… она знает этот взгляд, колюче-равнодушный, мертвый, как золото, так схожее по цвету, взгляд… Аид не гордился этим — тем, насколько его любимый стал похож на него. Например, глазами — обычно это не было заметно, но при желании, Геркулес мог и Эриний заставить уйти со своего пути, и Цербера скулить от страха. Но и герой тоже на него влиял, не так заметно для самого Аида, но… другие жители подземного мира видели то, как их Повелитель буквально расцветает рядом с ним. Поэтому и стояли за Вундеркинда горой, составляя большую часть покупателей его геройской продукции. Лисса, одна из немногих слуг, кого взял Аид с собой, с ласковой улыбкой увела Геру, полностью уже охваченную её силой. А Геркулес повернулся к своему богу и… — Неееет! Кони, черные, как сама суть Эреба, встают на дыбы, под веками полыхает белым так, словно Гелиос проложил путь сквозь его голову, но полуслепой от вспышки Аид спешит повернуть голову — свист молнии, начавшей полет, он знает как никто. Как и то, что так просто свои цели те не теряют. Золото топит суженные от страха (не за себя — за него) бездны зрачков, золотом жжет ихор на царапине от осколка молнии, золотом сверкает кожа Геркулеса, открывшего свою божью суть. Потому что настоящий герой этот тот, кто готов жизнью рискнуть, защищая любимых, и перед таковыми бессильны даже боги… Аид, хихикает и машет рукой в сторону Зевса, произносит ломко, шутливо, почти истерически: — Кстати, обрати внимание — с мамочкой ты уже встретился, а вот твой папочка, Зевс-Громовержец, или по-семейному — Зюся! Ломающий об колено пойманную молнию, Геркулес только вздыхает, косясь на него. Всяк справляется со страхом как может, и это ещё хорошо, что его Повелитель не кинулся на Зевса, а то Громовержца было бы не спасти., а этого делать не стоит — среди богов он действительно один из самых сильных, Тартару его надолго хватит… Поэтому герой только отдает распоряжение титанам, чтобы скрипящего зубами отца, выплевывавшего ругательства, умудрившегося как-то кинуть последнюю молнию, чуть не угробившую Аида, сковали прочнее и отвели к остальным. После чего, довольно оглядывает утихающий и восстанавливающийся на глазах Олимп и довольно улыбается. Подходя к Аиду, уже соткавшему себе из грозовой тучи трон, он с улыбкой произносит: — Лови! Сияющая серебром рука ловко ловит золотую искру. Рассмотрев предмет со всех сторон, Аид удивленно приподнимает бровь, косясь на возлюбленного, севшего на подлокотник. Однако, Геркулес только беззаботно поясняет. — Ты говорил, что она бывает разной. Я захотел узнать, какая у меня. Да уж… Разные боги — разная амброзия. И какая же ирония — его собственная чуть не уничтожила Геркулеса, а сам Аид стал тем, кому Герк первым предложил попробовать свою. И он попробует. Хоть и не знает, какие она имеет свойства. Хоть и расчитывает вероятность того, что все это Геркулес устроил чтобы править самому, в одиночку, и теперь устраняет последнее препятствие. Хоть и всей своей божественной сутью надеется на то, что тот его действительно любит и амброзия влюбленного бога просто не способна принести вреда. Потому что сам Аид неспосбен причинить вред ему ведь… Должна однако я тебя предупредить — лишь Геркулес Аида сможет победить… иль защитить. Нет, даже не поэтому. Просто потому, что он его любит. Золотом сияет яблоко с причудливой вязью «Прекраснейшему», золотом обвалакивает язык сладкий сок амброзии, золотом горят полные любви глаза Аида, делающего следующий укус…

***

Трайвия потирает переносицу, моргает, выходя из видения, навеянного Узором другой версии Полотна. Весьма причудливой, что ни говори. Узор четкий, прямой, строгий. И на удивление гладкий — и узлов, и оборванных клочков нитей в нем мало для того, кто так отдает кровью. И золотом, с момента рождения Геркулеса прошивающего каждый касающийся его и Климена завиток. Такой непохожий, но по своему красивый, по-темному красивый вариант их счастья, но… Трайвиа сворачивает несуществующее настоящее в рулон, позволяя ему потерять материальность и с едва заметной улыбкой наблюдает за темной прячущейся за облачной колонной фигурой. Что ни говори, а Узор хорош… Хотя бы тем, что эти двое разобрались (почти) во всем между собой сами, а не взбаламутили все три царства своими выходками. Точнее, взбаламутят, когда Аид узнает о своей грядущей свадьбе. Их, переплетенный нетерпеливой рукой Гераклиида Узор тоже хорош, но… уж больно он затянут. Мальчишка просто не знал, насколько же на самом деле настырен его отец, и упрям — его свободолюбивый возлюбленный. Нет, конечно же они придут к счастью, так и должно быть… но когда это ещё будет-то? А впрочем… Трайвия улыбается, наблюдая, как Аид крадется к Гере и Зевсу за подробностями, уже зная, чем это все обернется. Конечно, чем-то интересным, ведь… Скоро Анфестреи. _____________________________________________________________________________ Из непроверенных источников: Некоторые Аэды удивлялись, как после своего возврата из Тартара Мелиноя не стала снова приставать к отцу. Богиня же, нисколько не смущаясь, поясняла непонятливым с ласковой маньячной улыбкой, что решила пойти по стопам прародителей и в следующий раз собирается соблазнить собственного племянника — сына любимого папочки и Геркулеса. На тихий вяк Аида о том, что они оба мужики, Мея, как внучка Деметры, отвечала вяком громким, сообщая, что раз уж бабы беременею от всяких золотых дождей, змеев и муравьев, а некоторые и вовсе партеногонезом балуются, то залететь мужику от мужика, (тем более, если они оба боги и божественная анатомия позволяет и не такое) — сам бог велел! Ну, а поскольку, она сама богиня, то… Аид на этом месте предусмотрительно брался за двузубец и шлем, а Геркулес… а Геркулес всерьез задумывался над словами падчерицы, за что и получал двузубцем по затылку от ворчащей пустоты — Аид ещё от «принцессы» не отошел, куда уж там о детях думать-то? Геркулес кивал, но… но попыток угодить сестрице не оставлял. _____________________________________________________________________________