cum morair, medium solvar et inter opus

Не смотри мне в глаза, за их дужками спрятаны звёзды. Ты же не хочешь, чтобы они взорвались? Он скалил зубы и его клыки серебром отражались в святом лике креста с вечным мучеником на нем. Каждый раз, когда Фрэнк смотрел на него, он понимал, что вместо Иисуса распят он сам. Вместо кольев — его пульс, вместо крови — вера, вместо тернового венца — преданность. Этакий стокгольмский синдром с кровью на языке и парой укусов где-то на шее, запястьях, плечах. Он добровольно заключил себя в эту темноту. У Джерарда нет красного плаща за спиной, нет высокого воротника и кружева на чёрной шелковой рубашке. Нет бриллиантов, рассыпанных на коже. Всё, что у него по сути осталось в этой жизни — это чертова жажда, желание и жадность обладать. Он знал, что он божий Иуда, поэтому так насмешливо ставил лик с изображением гроба господня над своим алтарем, от которого он не может отмыть гранатовую кровь уже очень давно. Джерард смеётся. Смеётся, и слишком уверенно ступает на священную землю вместе с первыми лиловыми сумерками, ожидая тысячи молний на его проклятую голову, но вместо этого он стоит под тенью троеконечного креста и плюет прямо в глаза Христа. Они с ним давно враги. Дверь за плечами захлопывается громко, в глазах плещется жидкое золото вперемешку со звёздной пылью. Коленопреклонённый падший с изрисованными пальцами, сложёнными в молитве и извечном прошении. Не того Бога ты молишь, малыш, не того. Джерард снова показывает зубы, с силой разворачивая его собственный грех лицом к себе, не давая встать с колен. Ссадины на них забавляют его, его маленькую манию. В его глазах переливается отчаяние. И верность. И преданность. И этот чёртов Уэй, проклятие ночи, на чьих губах до сих пор каждая группа крови чувствуется слишком отчетливо, не может устоять и падает прямо на святую землю, на колени перед Ликом Божиим, упиваясь этой страстной человеческой грешностью. Он целует Айеро, как никого другого. Выпивает его без единой капли. Иссушает, не прикоснувшись к жизни. Самое страшное, самое жуткое, что Фрэнк не особо-то и против, потому что ему нравится. Нравится чувствовать себя мертвым под прессом этого сверхъестественного желания, словно сам полумесяц протыкает навзничь грудную клетку. Не задевая ни одно ребро, не трогая сердце. Джерард никогда не понимал Христа, его преувеличенных мучений и этой райской жизни без страданий и смысла. Но сейчас, смотря прямо в его деревянные глаза с масляными зрачками, он чувствовал себя им, Богом. Всевластным и всежелающим. Потому что Иисусу никто и никогда отказать не сможет. В каждую новую встречу у его греха новый рисунок на теле. Уэю жаль, что не он может нарисовать его. Лента бархатом скользит в его пальцах, лаская бордово-красным омертвевшую кожу на бледных пальцах ухмыляющегося Джерарда, прежде чем обвиться вокруг глаз Фрэнка, и туго завязывается на затылке. Айеро никогда не сопротивлялся. Ему не было грязно, не было страшно, мерзко, но каждый раз он боялся увидеть в искусственно-ярких глазах Девы Марии осуждение и сгореть заживо. Фрэнк был благодарен, ведь этот чёртов грешник всё равно не оставит его в покое. Он просто спокойно выдыхает, смиренно и покорно. Джерард улыбался кривовато, его треснувшие губы с запекшейся на них кровью выглядели жутко, но это заводило. Горло неприятно щипало, он почти физически чувствовал это желание, начинающиеся где-то внизу живота и капающее вязкой слюной с острых клыков. Чёртов Айеро, которого любить хотелось больше, чем сожрать. Любить больно, жестко, прямо здесь, под тенями крестов и ликами ангелов. — Я так сильно хочу тебя попробовать. Джерард шепчет это прямо в губы, держа за подбородок своими холодными пальцами, тут же касаясь языком острой скулы и вылизывая по линии подбородка. Его острые зубы слишком близко, и Фрэнк нервно сглатывает, для верности закрывая глаза даже под повязкой. И это заводит. Руки Айеро сведены сзади, он выгибается на жесткой деревянной скамье, когда слишком быстрые пальцы Уэя отбрасывают его ремень куда-то под алтарь, брюки спадают на пол. И он не успевает набрать побольше воздуха в легкие, чувствуя как мокрый язык ласкает его член сквозь ткань белья. Джерард буквально истекал слюной по нему, не имея силы или желания даже раздеть полностью. На серой ткани остаются следы, губы Уэя смыкаются на головке. У него совершенно не остаётся терпения, когда этот чёртов мальчик вдруг тихо стонет, кусая губы — Джерард на мгновение поднимает глаза — запрокидывает голову назад. Это на вкус лучше чем третья отрицательная, и бледный вампир сдирает ткань резко, не удержавшись, тут же жадно проводит языком по всей длине. Он снова стонёт. Джерард готов сорваться, но он лишь принимает его плоть в себя, пропуская глубже, глубже и глубже, пока не чувствует, как головка упирается в гортань. Его губы крепко сжаты, он ощущает как кровь пульсирует под тонкой кожей, прямо под его зубами. И это сносит крышу. Его рот такой горячий, такой быстрый и хочется, чтобы это никогда не заканчивалось, да простит его Иисус, осуждающе смотрящий с каждой фрески. Холодная пустота снизу слишком чужеродна, но Джерард уже на коленях и слишком сложно не почувствовать, как его возбуждение упирается в собственный член. — Ты же хочешь этого. Фрэнк слышит этот шёпот в одном из тысячи измерений, он не может видеть его, но чувствует на себе его взгляд. Пожирающий, голодный. Пальцы на губах чувствуются слишком странно и Айеро правда теряется на мгновение, не решаясь открыть глаза под бархатом. — Давай же, малыш… Ему не нужно отвечать, фаланги медленно проскальзывают в рот, губы тут же смыкаются, язык медленно скользит по солёной коже. И лучше бы Айеро не видел, как его вампир облизывается, затаив дыхание. Это всё так привычно и горячо снова, что Айеро всей кожей осязает, как небеса плачут над ним. Его Ангелу Хранителю это явно не понравится. Горячий язык проходится по пальцам со всех сторон, он обсасывает их, получая от этого какое-то извращенное удовольствие, особенно понимая, как Джерард нетерпеливо ерзает на его коленях, как его эрекция упирается в живот. «Это, наверное, больно,» — думает Айеро, еле находя в себе силы, чтобы не усмехнуться. И Джерард не может сдерживаться больше. Заворожённо наблюдая, как фаланги собственных пальцев появляются из-под мокрых и припухших губ, он судорожно расстегивает рубашку своего грехопадшего, отрывая пуговицы с петель и откидывая её на ближайшую икону. Его мальчик снова молится на коленях, еле удерживаясь на руках, но в этот раз он выбрал правильное Божество. Сегодня его исповедь будет искренней. Изрисованные бёдра слишком бледные, и Уэй не удерживается, проводя по изшрамированной коже языком, прикусывая осторожно, не до крови. Он такой вкусный и так близко, и Джерард не может себе этого позволить. Не здесь, не сейчас. Понимание, что он не сможет себе просить этого, приходит слишком судорожно, слишком не вовремя. Джерард скулит сквозь зубы, наблюдая как его скользкие и липкие пальцы исчезают в его смертном любовнике. В таком горячем, тесном, таком собственном. Он не церемонится, двигая кистью быстро, не отрываясь смотря, как тот пытается удержаться и не стонать. Но не может, не сдерживается — падает на локти, шепчет какие-то проклятия с тихим и хриплым «Джерард» в конце каждого предложения. Его губы влажные, яркие, налитые кровью и на них отпечаталось именно его имя, это, твою мать, не может не возбуждать. Сумерки лиловой тенью отпечатывают на спине Айеро силуэт креста, когда Джерард наконец входит в него, такого узкого и слишком доступного. Он нагло и собственнически надавливает на позвоночник любовника, заставляя прогибаться и падать ещё ниже. Крест виднеется в узорах татуировок, и Уэй готов поклясться, что на мгновение увидел лик самого Иисуса. И он улыбается. Скалится прямо в витражное к окно с Марией и младенцем на нем, толкаясь всё глубже. И быстрее, быстрее, чёрт возьми, быстрее! Он в рубашке, лишь с расстегнутыми брюками, а Фрэнки, его грешный ангел, такой обнаженный и это резонанс, сводящий с ума. Джерард не может контролировать себя больше. Его тонкие, костлявые пальцы сжимают бёдра Айеро слишком сильно, до синяков, до кровоподтёков, ему жарко, жутко тесно и… чёрт возьми, так хорошо, словно не было этого земного ада. Айеро забывается, голос срывается, потому что его разрывает изнутри. Больно, дико и это безумие, что это ему так сильно нравится. До крика. До стонов. До «Джерард, не смей останавливаться» и жалобного, тихого «Пожалуйста». Вампир заламывает ему руки за спину и Айеро падает щекой прямо на холодный мрамор. Он весь дрожит от возбуждения, член заполняет его внутри целиком, и этот ублюдок знает, куда попадать, потому что чёрная пелена перед глазами осыпается искрами, а собственное желание сводит до боли. Джерард и не думал останавливаться. Крест между лопаток был вызовом. Пульс под пальцами отзывается оглушительным стаккато в теле, так смертельно и вкусно одновременно. Голос Уэя давно сел, его стоны стелятся сладким возбуждением между золотых куполов где-то сверху. Джерард чувствует себя живым. Одно мгновение, снова. Его рубашка давно взмокла, волосы прилипли ко лбу и у него нет сил, чтобы хотя бы попытаться сказать что-то. Фрэнки слишком живой для вампира, этого проклятия ночи, стоит небывалых сил кончить ему на спину. Прямо на глаза мерещащегося Христа. Он сгибается и отпускает запястья любовника, его голова падает куда-то между лопаток, прежде чем он приходит в себя. — Джерард… Ох, Боже… Уэй срывает повязку, считая тысячи фейерверков в карих глазах, переворачивает и садится на бёдра. Бордовый бархат обмотан вокруг его ладони, когда рука падает на член Фрэнка, и он совершенно бессовестно начинает ему надрачивать. Быстро, большим пальцем лаская головку. Его зубы так близко, на шее, и ему хочется хоть раз попробовать, хотя бы каплю, но вместо этого он покрывает бледную кожу поцелуями, оставляя багровые пятна где-то под адамовом яблоком. Он пытается поймать губы Айеро, но не может, его рука всё ещё занята и тот стонет слишком страстно. Джерард не отводит от него взгляда, когда тот кончает и его глаза мутнеют, руки слабеют на скользком полу и он падает. Сумерки тенями отражают сюжеты витражей сверху. Джерард скорее знает, чем видит наяву, как его крылья осыпались. Он силой поднимает его за шею и целует, без любви и страсти. Жестко, властно и Фрэнк читает в движениях горячего языка совершено другое то, что он не смеет сказать. Уэй скидывает с руки бархат, перепачканный спермой, рядом с Айеро, и облизывает последние капельки с пальца. Крест над церковью смотрит на него осуждающе, и Джерард улыбается, отряхивая рубашку. Прекрасно понимая, что звёзды, которые он так долго прятал, уже давно взорвались.