Птичье молоко

— Единый бог, да они же вылитый ты, Люкá! Даже яички так же кривенько свисают, как у тебя, сыночек! — Папа! — А что? Очень миленько. Все улыбались, когда я показывал… Люка в отчаянии дернул себя за волосы и, замычав сквозь стиснутые зубы, отошел в сторону. Постоял… и вернулся. Довести разговор с родителем до конца все же было необходимо: — Папа, но ты же знаешь… — И у всех малышей, — явно не желая слушать никаких возражений, продолжил пожилой омега, — не только твои яички, но и твои уши, Люка. О носиках у деточек пока говорить сложно, но лучше бы они в этом все пошли не в тебя… — Папа! — …и в любом случае ты, сыночек, будешь совсем глупеньким, если продолжишь упрямиться вместо того, чтобы пойти и сделать тест на отцовство. Люка гневно глянул на безмятежно улыбавшегося папу («Единый бог, дай силы!») и снова забегал по комнате. Все в этой истории началось ужасно и развивалось так, что, казалось, становилось день ото дня только хуже. И отправной точкой в этом всём стали те проклятые таблетки. Долбаная наркота, которую принял он сам и которую всучил своим друзьям. И ведь дилер-то был проверенным, по сути, считался чуть ли не «официальным» поставщиком в клубе, в котором Люка давно был завсегдатаем! Именно у этого беты он не раз покупал всякую легкую дурь, чтобы как следует оттянуться, и всегда все было нормально. Но в тот день закончилось полным кошмаром. Люка мало что помнил из той разгульной ночи, неожиданным результатом которой и стало появление в его жизни четверых малышей, сейчас мирно спавших в спешно оборудованной для них детской под присмотром не менее спешно нанятого через солидное агентство няня. Вот ребята из MobiuStrip, которые шумно празднуют получение премии Хрустальный шар. Вокруг хорошо знакомая клубная тусовка и привычная оглушающе-громкая музыка. Вот они все вместе пьют, чокаясь по очереди то со статуэткой, то друг с другом, и по-дурацки хохочут. Вот Люка вынимает принесенные им же таблетки… И провал. В черноте которого адскими всполохами обрывки то ли видений, то ли реальных воспоминаний. Первое, очень яркое: молодой танцор-омега, который выделывает у шеста на сцене нечто совершенно немыслимое, акробатически дико сложное, но потрясающе красивое. Омега хорош так, что зрители каждый раз, после каждого нового трюка или па, взрываются аплодисментами, ахают и переговариваются. Люка сам в восторге и решает посмотреть на танцовщика поближе — раньше его выступления он почему-то никогда не видел. Второе, постыдное: тот же омега, но уже в своей гримерке, в которую Люка с силой вталкивает его, разве только не рыча от вожделения. Танцовщик гибкий и сильный, но что он может противопоставить альфе, который выше его на голову и шире в два раза? Треск одежды, потная горячая кожа под пальцами, яростные ругательства, которые сменяет крик боли… Ну, а потом уже убийственная реальность: камера, презрение в глазах конвоиров-альф, отвращение на лице изнасилованного омеги, равнодушный профессионализм адвоката-беты… Люка не пытался себя защитить. Он сам был в глубочайшем шоке от того, что произошло. Он честно рассказал все, что помнил и знал. Как мог искренне извинился перед танцором-омегой, которого, как выяснилось, звали Реми Клее. И предсказуемо получил в ответ лишь порцию проклятий. Заслуженных, что и говорить. В камере, которую, к счастью, не пришлось ни с кем делить, Люка много думал. Особенно после того, как на очередном допросе ему вдруг стали задавать странные вопросы вроде бы совсем из другой темы. Например, есть ли у него враги… Врагов у Люка не было. Были только конкуренты, о чем он полицейским и сообщил. А потом поинтересовался: с чем все эти неожиданные разговоры связаны? Ответ на этот вопрос Люка получил при следующем посещении следователя. Как оказалось, доставили его на очную ставку с уже арестованным к тому моменту дилером, у которого Люка и покупал обычно дурь. Тут-то и стало ясно, что таблетки, которые тот разрекламировал Люка, а после и подбил купить, были спецом предназначены именно для продюсера MobiuStrip. Некий альфа, который вышел на торговца дурью через интернет, назвав правильные «пароли и явки», заплатил конкретно за то, чтобы подставить именно Люка Бремера или его друзей. Встречался дилер с этим типом один раз и в темной подворотне, а потому внешность злоумышленника описать не смог. Да и личный аромат, будучи бетой, толком не уловил и уж тем более не запомнил. Препарат же, который незнакомец передал дилеру для продажи Люка, как удалось установить в ходе экспертизы, вызывал немотивированную агрессию у альф, напрямую завязывая ее на секс. — Это военная разработка, — пояснил Люка следователь. — Занимались созданием спецсредства для повышения боеспособности солдат-альф. Но конкретно от этого препарата, — полицейский потряс экспертным заключением, с которым и сверялся, обрисовывая Люка картину событий, — были вынуждены отказаться именно из-за побочного эффекта — из-за того, что вызванная им агрессия приобретала сексуальный уклон. Люка слушал, разинув рот. Военная разработка? Но при чем здесь он — музыкальный продюсер?! — Кто-то злоумышлял то ли против вас, господин Бремер, то ли против членов вашей рок-группы. Тот, кому были известны ваши привычки, тот, кто знал, что вы всегда покупаете наркотические средства перед тем, как пойти с друзьями в клуб, — негромко пояснил после следователь. — Мы будем разбираться, искать. Но эти вновь открывшиеся обстоятельства тот факт, что имело место изнасилование, никак не отменяют… Люка это прекрасно понимал. Но после на душе все равно стало полегче — все лучше знать о себе, что кинулся на ни в чем не повинного омегу не из-за душевной мерзости, а под воздействием какой-то специальной наркоты. Себя Люка не оправдывал (хоть и очень хотелось) и был уверен, что не простит его и изнасилованный им танцовщик… А потому сильно удивился, когда «задержанного Бремера» вызвали в помещение для свиданий, где за толстым стеклом закрытой с боков кабинки обнаружился не папа и даже не кто-то из состава MobiuStrip, а Реми Клее собственной персоной. — Я хотел кое-что обсудить, — не поднимая глаз выговорил омега, и Люка увидел, как пальцы нежданного посетителя стиснули край стола так, что даже побелели. — Что же? — спросил Люка и невольно попытался уловить аромат Реми, но в помещении пахло лишь централизованно распыленным подавителем запахов. Делалось это во избежание эксцессов — чтобы содержавшиеся в изоляторе альфы, давно не чуявшие омег, не начали сходить с ума под воздействием внезапного выброса гормонов. — Дело в том, — по-прежнему глядя в стол перед собой, заговорил Реми, — что ты меня тогда еще и обрюхатил, господин Бремер. — Это чушь… — начал пораженный и, если честно, шокированный альфа. И было отчего! Люка ведь всегда, с ранней юности, знал о своем бесплодии. Вердикт врачей был неумолим: после перенесенного еще в детстве инфекционного заболевания альфа подчистую лишился возможности иметь потомство. Его семя, как определило первое же обследование, было мертво. И тут такое заявление! Больше всего на свете Люка ненавидел лгунов. Причем особенно тех, кто, как этот Реми, врали для достижения определенной цели. Какой? И гадать не стоило: деньги. Омеге просто захотелось красивой жизни, и он решил, что ему есть кого доить! Люка уже открыл рот, чтобы сразу расставить точки над «i», обличить, но Реми его опередил, прервав на полувздохе решительным жестом: — Все просто: ты можешь спорить с фактом своего отцовства, можешь его принять, это мне на самом деле неважно. Я не хочу от тебя штампа в паспорте. Я даже не требую того, чтобы ты официально признал детей своими и после отписал им свои денежки, виллы и яхты. — Тут Люка иронично вскинул бровь, но его мимика оказалась невостребованной — Реми продолжал смотреть только в стол перед собой. — Мне надо лишь одно: чтобы ты, используя свои финансовые возможности, помог мне поднять моих детей на ноги. И тут мы вплотную подходим к тому, что я хочу предложить. Я готов обеспечить тебе свободу, написав в полицию, что претензий к тебе не имею. Суда еще не было. Мне рассказали, что ты… был под воздействием неких специально подброшенных средств. Что ты не осознавал… Короче, мне дали понять, что если я пойду на такой шаг, препятствий не будет. И я действительно напишу заявление в полицию, если ты… — Что я должен сделать? — Люка в свою очередь решительно перебил Реми. Нетерпение его было понятным: омега по мере того, как излагал свою мысль, кажется, волновался все больше, запинался, спотыкался и тянул так, что возникло нестерпимое желание начать подсказывать ему нужные слова. — Подписать вот это, — Реми с облегченным вздохом прислонил к толстому стеклу переговорной лист бумаги так, чтобы Люка видел текст. — Это договор, согласно которому ты в обмен на мои действия по снятию с тебя обвинения обязуешься делать все, что будет необходимо для того, чтобы мои дети ни в чем не нуждались до момента, пока они выучатся и сами смогут обеспечивать себя. Тогда Люка искренне думал, что омега, говоря «дети», имеет в виду не только того малыша, что рос у него в животе, но и каких-то еще ранее им где-то нажитых и более взрослых детей. Кто же мог предположить, что речь шла о многоплодной беременности, о четверых близняшках, которых, кстати, родной папаша Люка тут же записал себе во внуки?! А даже если бы предположение такого рода и возникло — что бы переменилось? Ничего. Тогда в комнате для свиданий Люка, с привычной быстротой пробежав глазами документ, дал Реми предварительное согласие. После вместе с адвокатом и приглашенным юристом соответствующего профиля обговорил все детали и прописал все сроки, условия, обязанности сторон, санкции за невыполнение и возможные форс-мажоры, при этом категорически настаивая на строгой отчетности по тратам и на том, чтобы все без исключения вложения шли лишь на нужды детей, но не лгуна-омеги. Люка ждал долговременной склоки с выбиванием новых «улучшенных» условий, но Реми прочел, кое-что переспросил, проясняя для себя то или иное положение договора, записанное слишком мудреным юридическим языком… и со всем согласился. Для себя он попросил только нормальный роддом — не дорогой и пафосный, а именно нормальный, с опытными, постоянно практикующими врачами. Все остальные требования, которые омега озвучил, загибая сильные, идеально вылепленные пальцы, действительно касались исключительно нужд детей, которые альфы просто не учли. Да и после танцовщик из ночного клуба Реми Клее, лжец, от которого, как казалось Люка, можно было ждать чего угодно, договор соблюдал предельно строго: не было ничего, что могло бы возмутить или заставить думать о чрезмерности запрашиваемого. Реми, несмотря на то, что явно был совсем небогат, в финансовых вопросах оказался исключительно порядочен… И это делало воспоминания о совершенном над ним насилии еще более мучительными для Люка. Иногда в бессонные ночи думалось: вот оказался бы этот омега дрянью подзаборной — жадной и хабалистой — и, наверно, как-то было бы легче пережить то, что произошло, то, что Люка сотворил с ним. Но потом накатывала простая мысль: ведь и дряням тоже может быть больно и страшно… И размышляя об этом, Люка раз за разом с болезненным отвращением к себе вспоминал ту ночь — крики, горячую кожу под пальцами, охватившее его сексуальное безумие. Вспоминал и невольно передергивался, кривясь так, словно сожрал что-то тухлое. К счастью, Реми проявлялся по телефону или уж тем более рядом с Люка редко. Чего не скажешь о папе самого альфы, который «сыночку» разве что дырку в маковке не проклевал своими идеями о непременной проверке того, что и проверять смысла не было. Люка-то был не идиот и, более или менее встав на ноги в финансовом смысле, обращался к самым известным специалистам в надежде получить возможность когда-нибудь стать отцом. И те ничем порадовать не смогли — пожимали плечами, предлагали надеяться и не унывать, ждать чуда, а лучше заранее приучить себя к мысли, что ребенка в будущем придется усыновить… Но Арне Бремер про своего единственного сына и слышать подобное не хотел, а потому лишь твердил свое: — Сыночек, но это ведь так просто пойти и сдать все необходимое для теста! Я все узнал — даже не больно. Так что, если ты все еще боишься укольчиков, то… — Папа! — Никаких укольчиков, Люка! Всего-то и надо, чтобы ты плюнул в баночку и отдельно взять слюнку детишечек, малышиков моих сладеньких. Такие зайки, такие котяточки чудесные! Так тебе повезло, а ты, Люка, все ходишь бука букой! Да и омега этот — их папа — мне нравится. Точно не охотник за твоими деньгами, сынок. Необразован, конечно, и вообще грубоват, но это дело поправимое. Я бы подучил его, и из вас вышла бы прекрасная пара… В ваших же богемных кругах такие союзы в моде: известный продюсер и талантливый актер… или танцовщик. М? Люка вновь тихо завыл сквозь зубы и, возведя очи к потолку, все-таки кинулся от «папеньки» и его гениальных идей прочь… И в итоге чудом не свалился, когда под ноги сунулся долбаный пуфик, кстати, подаренный все тем же папой! Пуфик отлетел в угол, Люка, в запальчивости догнав проклятую меховую фиговину, еще и попинал ее злобно, от души, и… И ему вдруг как-то сразу стало легче. Альфа виновато глянул на родителя, ожидая нагоняй за недостойное семьи Бремер поведение, но Арне выглядел исключительно довольным: — Ну вот! А говорил мне, что бесполезная вещь. Видишь, как пригодилась? Слушай меня, мальчик мой, и все у тебя будет хорошо, потому что папа всегда прав. Запомни: всегда! Реми… — Твой Реми мне осознанно солгал! И продолжает это делать! Я готов был платить ему и просто так, за чужих детей. Он предложил цену за мою свободу, я ее принял и теперь выполняю свою часть договора. Но я не хочу участвовать в шоу под названием «тыжотец»! — Но Реми такой красавчик! Одна только попочка чего стоит! А глазки? Просто теплый молочный шоколад! Или твое любимое «Птичье молоко», сынок… Неужели он тебе совсем не нравится? Люка в бессилии хлопнул себя ладонью по лбу и рявкнул злобное «нет». Но его папа был омегой… настойчивым, и всем, кто его знал достаточно близко, было яснее ясного, что противостоять Арне Бремеру — задача не для слабонервных. Выест ведь теперь мозг чайной ложкой через уши! Перед внутренним взором вдруг явственно предстала картина: собственная, до боли знакомая и родная голова Люка — на серебряном блюде среди заветрившихся розочек из вареной свеклы и в обрамлении картошки и соленых огурчиков… Остро захотелось выпить. Но Люка после всего произошедшего дал себе страшную клятву более никогда в жизни не прикасаться ни к каким возбуждающим или дурманящим разум средствам. Включая алкоголь. Это оказалось… сложно, но приходилось терпеть. — Вот только не делай такое кислое лицо, Люка! — Арне Бремер даже ногой притопнул, глянув на скривившегося в болезненной гримасе сына. — Ты говоришь, что возмущен ложью Реми, которая, может, и не ложь вовсе, зато теперь открыто врешь мне сам! «Нет», понимаешь ли! Я же вижу, как ты этого омегу обнюхивать всякий раз принимаешься! Давно бы уже начал ухаживать за ним: подарочек небольшой, ни к чему не обязывающий, театр, ресторан, наконец. Твой отец, пусть земля ему будет пухом, за мной так красиво ухаживал, так красиво… — Арне выудил из своей неизменной сумки платочек с вышитой монограммой и аккуратно приложил его к краешку правого глаза. Люка внутренне заскулил: «Единый бог, вот только не это! Только пусть он не включает свою слезодавилку!» Но Арне ее все-таки включил, и дело предсказуемо кончилось тем, что Люка и сам плевал «в баночку», и позволил взять пробы слюны у спящих малышей, после чего все это аккуратно отправилось в явно заранее приготовленные для этого стерильные пакетики. Глянув на них и как-то сразу поняв, что Арне Бремер ни секунды не сомневался в том, что сумеет добиться от сына всего, что захочет, Люка загрустил окончательно и во избежание нового приступа плохо контролируемой злости на родителя перенес свое внимание на мирно спавших детей. Их нежные мордашки, носики-кнопки и маленькие ручки неизменно приводили Люка в благостное состояние. И даже мысль о том, что дети чужие, что Реми нагло врет по поводу того, кто является их настоящим отцом, не убивала нежность к малышам в душе альфы. Эти невинные создания не могли отвечать за поступки своего скользкого папаши-лгуна… Язык чесался назвать парня еще и блядуном, но совесть не позволяла. Просто потому, что посреди всех этих размышлений гнилым зубом торчало напоминание о том, что не сам Реми вешался на Люка, а, наоборот, он, альфа, кинулся на совсем не желавшего того омегу. Кинулся и… Люка затряс головой и попытался заставить себя опять думать только о детях. Вот, кстати, тоже вопрос: как невысокий, худощавый и вообще немного альфоватый из-за плечистой фигуры, короткой стрижки и резкого, слишком прямолинейного поведения Реми умудрился произвести на свет сразу четверых — альфу, двух омег и бету? Сколько добропорядочных омег страдали оттого, что не могли подарить своим альфам потомство? А тут — сразу четверо! Люка догадывался, что именно факт многоплодной беременности и мысли о том, что у Реми с его финансовым положением не будет возможности просто даже прокормить детей, и подтолкнули омегу к тому, чтобы «простить» Люка. Один бы Реми совершенно точно не справился. Тем более что с развитием беременности работу пришлось бы оставить — с пузом у шеста не потанцуешь… И где тогда брать деньги на все? У настоящего отца этой самой четверни? Так его, похоже, и след простыл, раз он позволил чужому альфе оплачивать нужды своих детей. Вот Люка бы никогда… Эх… Сам Реми со своим насильником почти не разговаривал. Звонил, сухо и, пожалуй, скованно, сообщал о том, что нужно растущим детям из вещей (на медицину и еду Люка деньги клал на карточку Реми сам, без лишних напоминаний). Или в строгом соответствии с графиком своей работы в клубе привозил детей, оставляя их на попечение нанятого Люка няня — в свободное от работы время омега предпочитал справляться с детьми сам. Впрочем, в последние месяцы этого самого «свободного времени» у Реми Клее стало значительно меньше — омега еще и учиться пошел. И Люка знал куда и даже кто эту самую учебу ему оплатил. Хозяин клуба, в котором Реми, оправившись от родов, продолжил выступать, был давним приятелем Люка и многое о своем наемном работнике рассказал. Правда, сведения о прошлом парня были смутными, почерпнутыми все больше из сплетен и коротких обмолвок, которые Реми иногда допускал в разговорах с коллегами по клубу. Выходило, что вроде как он был родом откуда-то с другого конца страны. Кажется, происходил из семьи религиозной и придерживавшейся весьма строгих правил. И, судя по всему, именно это стало причиной того, что когда омега захотел выступать на сцене, делать карьеру танцовщика, вышел безобразный скандал, который закончился тем, что Реми ушел из дома… При таком раскладе он предсказуемо вместо балетного училища оказался на сцене ночного клуба. Но при этом танцевал Реми действительно талантливо, каждый раз превращая свое выступление у шеста (стриптизом его называть было бы неверно, потому что омега во время танца голыми ягодицами на потеху публике не сверкал) в одухотворенный полет, основанный на сложнейшей акробатике. Чего только стоил фирменный элемент в выступлении Реми, когда омега срывался с самого верха шеста, стремительно скользил по нему к земле, чтобы каким-то чудом, силой мышц, выверенностью каждого движения, грациозно затормозить, зависнув у самой сцены, головой или грудью буквально в десятке сантиметров от пола… Люка не раз наблюдал за выступлениями Реми Клее через зеркальное окно, которое открывалось из кабинета владельца клуба в зал. Наблюдал, думал… И, в конце концов, кое-что предпринял для того, чтобы на танцовщика из ночного клуба обратили внимание те, кто мог бы помочь ему с дальнейшей карьерой. А для начала нанял ему толкового и надежного антрепренера… Ну и учебу оплатил через благотворительный фонд, где Люка заверили в полной анонимности даже адресных пожертвований… Но в этом во всем он бы не сознался никогда и никому! Даже родному папе… Да что там! Прежде всего родному папе, который, похоже, спал и видел «спарить» сыночка с омегой, которого тот изнасиловал! Очень в духе Арне Бремера, который, как видно, в юности перечитал любовных романов, где авторы неизменно в конце женили откровенного садиста с его жертвой, вдруг скоропостижно потерявшей голову от любви к насильнику. Реми же на идиота, охваченного всепрощением, не походил никак. Год уж прошел, а он в своем отношении к Люка не изменился ни на йоту. Ну, разве только совсем чуть-чуть… После того, как убедился, что изнасиловавший его альфа — не урод и действительно очень переживает из-за того, что произошло. Но папа Люка этого, как и многого другого в своей жизни, замечать категорически не желал. Еще Огюст Бремер — супруг Арне и отец Люка, — посмеиваясь, говорил про своего любимого несмотря ни на что мужа: «Арне живет в строгом противоречии с логическим правилом, что если ты чего-то не знаешь или не видишь, то совсем не значит, что этого нет. Его девиз: „Даже если что-то очевидно всем, это не означает, что оно существует для меня“». Люка вздохнул. Отец ушел из жизни рано. И папа очень тяжело пережил его смерть. Но в последнее время вроде бы как-то снова расцвел. Неужели из-за перспективы все-таки обзавестись внуками?.. Полный энтузиазма Арне, аккуратно уложив свою добычу — слюну для генетического теста — в сумку, заверил Люка, что прямо от него, сразу, нигде не задерживаясь, отправится в хорошую лабораторию, отзывы о качестве услуг которой он вычитал где-то в интернете. Люка проводил его до порога, с облегчением запер дверь и тут же услышал, что дети проснулись. Первым подал голос маленький альфа Ганс. Его голодный плач тут же подхватили омежки Аби и Вилли. Но всех их, как и всегда, перекрыл требовательный вопль Диди — крошки-беты, слушая которого Люка всегда думал, что малый уже сейчас обладает таким характером, что совершенно точно далеко пойдет. Размышляя о детях с уже привычной нежностью, Люка пошел поглядеть, как с ними управляется нянь. Он и сам любил взять кого-то из малышей на руки. А однажды даже кормил Ганса из бутылочки — уж больно тот жалобно и голодно орал, дожидаясь очереди, чтобы получить свою порцию еды. От детей пришлось оторваться, когда в отдалении запиликал дверной звонок. И кто бы это?.. Люка глянул в глазок… Реми… Явно сильно усталый — даже его совсем не омежьи широкие плечи как-то, что ли, «сдулись»… Да и обычно идеально прямая спина сгорбилась… Ухандокался… Хотя с таким графиком, когда днем — учеба, а каждый третий вечер с переходом в глубокую ночь — работа, любой с ног валиться станет. А тут еще и дети… Четверо… И почему Реми не сделал аборт?.. Внутренне собравшись, как-то подготовившись, что ли, к встрече с омегой, в глаза которому по-прежнему смотреть было тяжело и стыдно, Люка распахнул дверь… и тут же чуть не задохнулся от навалившегося на него аромата течки. — Ты что, рехнулся? — зверем зарычал он, чувствуя, как мгновенно поднимается первобытным ирокезом шерсть на холке. Реми пах одуряюще зазывно, сладко, просто невероятно. Теплым молоком, черным густым шоколадом… И солнечным утром, которое так приятно встретить с чашечкой кофе и с кусочком легкого, воздушного торта… Люка скрипнул зубами и решительно зажал себе нос. Реми, привычно опустив глаза, буркнул: — Рюкзак у меня какая-то гнида в клубе сперла. А там и деньги, и подавители. А к тебе сюда ближе, чем ко мне в квартиру. Так что потерпишь пару минут. Я только детей заберу и сразу… — Тупица! — гундосо взревел Люка. — Что — сразу? Подавители ему! Мало тебе насилия, что уже случилось? Тогда ведь ты тоже на подавителях был. Помогло? — Ну и что мне прикажешь делать? — ответно взорвался Реми. — Удавиться? Я себе выходные на течные дни позволить не могу! В раздражении омега забылся и наконец-то, едва ли не впервые, прямо посмотрел на разозленного альфу. И Люка замер… Как и говорил давеча Арне, глаза у Реми были такими же, как и его природный запах: теплыми, густо-карими, а белки вокруг радужки — чистыми, без каких бы то ни было вкраплений или прожилок. Действительно: тот же идеальный контраст, характерный для нежной и бесконечно привлекательной для Люка сладости под названием «Птичье молоко»… Неловкий момент разрушил сам омега, который, явно смутившись, вновь опустил глаза к полу. Люка же еще раз глухо рыкнул и прогундосил, махнув рукой вглубь квартиры: — Заходи! И не высовывайся, посиди в детской. Пойду куплю тебе подавители. Какие? Реми назвал марку препарата. Стараясь вообще не дышать, Люка обулся, схватил со столика ключи и бумажник и шагнул за порог. Проклятый омега! В аптеке выяснилось, что требуемый подавитель — один из самых дешевых и с кучей неприятных побочных эффектов. Омега-фармацевт за стойкой, когда лекарство было названо, глянул на Люка с таким презрением, что тот пятнами пошел. И в итоге купил лучший из рекомендованных препарат, а к нему кучу витаминов, которые должны были, по словам все того же фармацевта, поддержать организм омеги, вынужденного регулярно принимать подавители, и максимально снизить вред от них. Также Люка спросил и что-то для себя — какое-нибудь средство, которое помогло бы ему пережить без потерь соседство течного омеги. От одной только мысли об аромате Реми накатывало такое возбуждение, что пришлось снять пиджак и держать его перед собой, чтобы прикрывать слишком зримое доказательство приключившегося гормонального взрыва. Такими темпами того гляди гон раньше срока придавит. Тогда вообще конец… Фармацевт глянул благосклонно, проворчал что-то о том, что редкий альфа думает не только о своем удобстве, но и об удобстве омег, и вручил Люка коробочку с носовыми фильтрами, призванными отсечь любые запахи. Нос от них формой, а через какое-то время, как выяснилось позднее, и цветом становился похож на зрелую сливу, но Люка решил, что это в его ситуации вторично. Тем более что дома его «улучшенную» внешность смог оценить по достоинству только Лейф Браун — нянь четверняшек. Просто потому, что сам Реми уснул. — Я и не заметил, как он отрубился, — негромко проговорил пожилой бета и покачал головой. — Вроде только что ворковал с детьми, а потом — хлоп! — и уже спит. Как выключили. Реми спал неудобно, на стуле, свесив коротко стриженную голову на грудь. Периодически его начинало клонить вбок, но на грани падения что-то в организме срабатывало, омега вздрагивал, выпрямлялся… и продолжал спать. Рогатый и все его прихвостни! Будить было жалко, так что Люка принял командирское решение: поднял Реми, который от этого так и не проснулся, а только что-то промычал во сне, и на руках перенес в гостевую спальню, где и устроил, накрыв пледом. Отпускать его омега явно не хотел. Как видно, сказывалась течка, и расслабленный, сонный, он цеплялся за альфу, вжимался носом сначала в шею, а после, когда Люка опустил его на кровать, в кожу рук, в запястья, где альфий запах был сильнее. Сдерживать себя оказалось крайне трудно, но Люка справился, мысленно посылая «лучи добра» фармацевту из аптеки за фильтры в нос. Препараты, купленные для Реми, Люка положил на прикроватную тумбу, рядом поставил стакан с водой и с облегчением вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Омега выбрался из гостевой спальни только утром, когда Люка уже собрался выдвигаться в сторону офиса. Он был явно смущен, нервно тер напряженной ладонью правое плечо, лохматил и без того взъерошенные волосы. Люка невольно улыбнулся: — Умывайся и завтракай. Лейф тебе покажет где что. А мне уже пора. — Прости… Я… я сам не понял, как заснул. — Бывает, — Люка пощупал нос, в котором предусмотрительно торчали новые фильтры. — И спасибо, что… — омега поднял глаза, и альфа опять завис — столько в них было томной течной поволоки, густо замешанной на смущении. — Спасибо, что… — Что снова тебя не изнасиловал? — рыкнул Люка. Омега глянул коротко и отвернулся. Альфа вздохнул, пытаясь унять раздражение: — Если ты все еще не понял: я не имею такой привычки. — Не за это, — Реми опять с силой потер правое плечо — от локтя через тут же скрутившийся рукав футболки вверх, а после резко вниз. — Мне тот бета, который теперь вроде как мой антрепренер, сказал… Короче, спасибо, что решил… помочь мне с карьерой. Это было лишним, но… — Глупости, — возразил Люка, чувствуя, как наливаются жаром уши и щеки («И вот кто, спрашивается, просил болтать?!»). — У тебя талант. А я все-таки продюсер, который привык не путать божий дар с яичницей. — Я теперь подозреваю, что и за учебу мою заплатил тоже ты, а потому чувствую себя обязанным, — омега запустил пальцы в короткие волосы на затылке и, кажется, даже дернул себя за них. — А я не люблю… Короче, я должен сказать тебе кое-что, — Реми нервно притопнул ногой и вновь коротко и смущенно глянул на Люка. — У меня нет стопроцентной уверенности в том, что ты — отец моих детей. За пару дней до того, как ты… До того, как тебе подсунули левую наркоту, я был… с другим альфой. Течка у меня тогда еще не началась, и я не предохранялся. А в роддоме омеги, которые лежали со мной в одной палате, говорили о том, что непосредственно перед течкой, когда организм к ней уже готов, очень даже можно залететь. Я… Я честно, не знал до этого. Папа… папа никогда не говорил со мной на эти темы. Он… У нас было не принято в семье… — Я слышал, ты порвал с родными… Реми промолчал. Смотрел он теперь куда-то в сторону. Так, что Люка отчетливо видел его щеку и то, насколько сильно омега сжал челюсти, борясь с накатившими чувствами. — У меня очень… религиозная семья. С ними… сложно. Я, только когда забеременел, понял, что вся моя жизнь после того, как я ушел из дома — протест. И все альфы, с которыми я спал. И даже ночной клуб и пилон. А тут вдруг все стало очень серьезно — дети в животе… Четверо. Аборт? О нем и думать не смог — все-таки, как видно, не так уж сильно я против позиции папы, который всегда говорил мне, что это величайший грех… А если детей оставлять — конец карьере. Конец вообще всему! Если, конечно, не удастся найти того, кто поможет хоть немного… — Так что же ты к тому «другому альфе» не пошел? Зачем стал осознанно врать именно мне? Просто потому, что я богаче? — не сдержавшись, высказал давно наболевшее Люка. Информация о том, что отцом детей Реми теперь уже совершенно точно был какой-то другой, вполне реальный альфа, задела неожиданно сильно. Неужели он — известный своей рассудительностью и практичностью успешный бизнесмен Люка Бремер — все это время подсознательно рассчитывал на то, что дети Реми действительно от него?.. — Я к нему пошел, — омега по-прежнему не поднимал глаз и все сильнее растирал себе правую руку — так, словно она болела. — Первым делом к нему и двинул, но… Но он выгнал меня… — Из-за беременности? — поразился Люка. — Нет. Тогда… Тогда о беременности я еще не знал, — Реми вздохнул и неожиданно запрокинул голову вверх, будто вдруг увидел что-то очень интересное на потолке. — Он… Он был моим альфой, моим любовником, я считал, что женихом. И… я ошибся. Потому что альфа, который бы меня любил и хотел сыграть со мной свадьбу, никогда бы… — омега вдруг развел руки, по-прежнему глядя куда-то вверх, а после с силой хлопнул себя ладонями по бедрам и вдруг рассмеялся — зло и коротко. — Короче, после того, как ты, Люка, меня трахнул тогда, Матиас решил, что я его не достоин. Грязный я, видишь ли. Под другим лежал. Я приполз к нему, чтобы он меня пожалел и утешил. А он меня выгнал. Просто взял и выгнал. Сказал, что я шлюха, что он всегда знал: ночной клуб для таких, как я, — самое место… Короче, много чего сказал… Люка почувствовал, как у него спирает в груди. Он ведь никогда об этом не думал! В голову просто не приходило, что его тогдашний поступок мог не только принести омеге физическую боль, но и сломать ему жизнь. — Прости меня, — глухо выговорил Люка и расслабил узел галстука. — Все, что ни делается, к лучшему, — еще раз резко хохотнув, откликнулся Реми и нервно крутнул головой. — Было бы, наверно, много хуже обнаружить беспросветное мудачество Матиаса позднее, убив на него существенную часть жизни. И… И вообще — на фиг. Не хочу скулить тут перед тобой и оправдываться в чем-то. Ты все время говоришь мне, что я лгун. Но на самом деле, если по большому счету, я тебе никогда не врал. Просто… не договаривал. И ведь именно ты был со мной в самый разгар течки. Ты, а не он! И… И пропади они все эти объяснялки, Люка! Давай на этом закроем тему. Лучше вот о них. — Реми вынул из кармана своих не по-омежьи мешковатых джинсов упаковку тех самых подавителей, что принес Люка. — Ты мне купил отличные таблетки. Меня на такие тратиться жаба всегда душила. Но я теперь понимаю, что зря — сейчас здорово себя чувствую. И башка не кружится, и не тошнит, как после тех, что я раньше пил. И витамины эти все… — Прости меня, — повторил Люка, по-прежнему думая лишь о том, что только что узнал — о разрушенной жизни, о ничем не заслуженной трагедии, которую довелось пережить Реми Клее… — Да простил уж. Умом-то понимаю, что все это было… не со зла, — омега вздохнул. — Забыть вот только не могу. Приятель, который через подобное прошел, говорит: время нужно. Ну вот… я жду. Реми в этот момент был каким-то совсем другим, непривычным. То ли течка влияла, то ли что-то еще, но колючки, которыми он вечно обрастал, оказываясь рядом с Люка, явно затупились. Или и вовсе забыли появиться. К такому Реми хотелось подойти, обнять, утешить, укачать… Согреть, рогатый все побери! Но Люка понимал, что это будет самой большой глупостью, которую только можно придумать. Обнимать течного омегу, запах которого сводит с ума, для того, чтобы его просто по головке погладить? Серьезно? Нет, надо было уходить от него подальше. Тем более что сегодня в офис опаздывать было ну никак нельзя. Встреча, назначенная на утро, была важна. — Я оставлю тебе немного денег. Ну… чтобы восполнить те, что у тебя украли, — Люка полез в бумажник и выложил на стол пару купюр. — Если тебе сегодня никуда не надо, можешь остаться здесь. Я вернусь поздно. А ты сможешь еще… поспать. — Увы! — омега легко рассмеялся. — Мне в студию надо на занятия. Препод будет ждать. — Он… альфа? — Омега. Но злой, как собака. То что надо, короче… А деньги эти я тебе потом верну. У меня есть. Люка вздохнул: — Я бы тебя подвез, но нос у меня от этих штук, боюсь, скоро отвалится. — Ты с ними очень смешной, — согласился Реми, глянул косо и, не удержавшись, снова прыснул от смеха — уже совершенно точно искреннего, а не наигранного, как раньше. Люка улыбнулся в ответ, почему-то при этом чувствуя острое, фантастически приятное облегчение… или даже освобождение — словно кто-то распустил у него на горле давно затянутую удавку, позволяя наконец вдохнуть полной грудью. Этот неожиданно мирный, а не скандальный, многое объяснивший разговор с Реми, как оказалось, был Люка очень нужен. Да и Реми, наверно, тоже — вон, даже повеселел после. Встреча, на которую спешил Люка, не была связана с делами музыкальными. Или была — тут уж как посмотреть. Дело в том, что Люка, едва выйдя из тюрьмы, затеял собственное негласное расследование. Было очевидно, что надо найти тех, кто злоумышлял против него или кого-то из состава MobiuStrip. А может, и против всех сразу! Первой, естественно, была мысль о нечистоплотной конкуренции на музыкальном рынке. Но нанятый Люка детектив довольно быстро убедил его, что версий может быть несколько. И столь же перспективна, как конкурентная борьба, например, такая: какой-нибудь отвергнутый фанат Пауля Зиверса или Зига Эбеля, на котором тоже вечно висли какие-то совершеннейшие неадекваты, вполне мог захотеть жестоко отомстить своему бывшему кумиру. — Ну и банальную бытовуху никогда нельзя исключать, господин Бремер, — заключил нанятый спец, и Люка ему поверил — спорить с очевидным было глупо. Так что оставалось только ждать хоть каких-нибудь результатов. Или от агентства, которое Люка нанял сам. Или от полиции, которая тоже пока не поставила в его деле точку — уж больно шумным оно вышло. Но если полицейские пошли за таблетками, стали искать место, где препарат могли добыть, и, как следствие, человека, который имел к нему доступ, то детективное агентство работало с людьми, связанными с дилером. По стопятисотому кругу допрашивали его самого, трясли его окружение. А кроме того, терлись в богемных кругах, пытаясь уловить хоть какие-то сплетни «в тему». И вот сегодня свет в конце тоннеля, кажется, забрезжил. Один из парней вроде бы ухватил за кончик какую-то ниточку. Еще в лифте Люка с наслаждением выдрал из носа фильтры, понюхал воздух и скривился. Пахло каким-то очень сильным омежьим одеколоном. А вот Реми ничем таким обычно не пользовался… Встреча с детективом прошла вполне плодотворно: от совершенно опустившегося проститута-омеги, который в тот день «работал» неподалеку от места встречи наркоторговца и альфы, заказавшего Люка, удалось получить куда более полное описание внешности этого типа. Вся эта полулегальная шушера, что терлась вокруг наркоты, проституции и всего с этим связанного, категорически отказываясь общаться с полицией, куда легче вступала в контакт с частными детективами, которые к тому же еще и щедро платили за информацию. Впрочем, описание альфы-злоумышленника самому Люка ни о чем не сказало. В памяти даже ничего не шевельнулось. Подумав, Люка постановил все полученные данные передать следователю, который вел его дело в полицейском департаменте. Все-таки у официальных органов база, по которой можно было пробить негодяя, была куда шире. Детектив ушел, и Люка с головой погрузился в свои, уже продюсерские дела. А вечером его еще ждало посещение светского мероприятия, на котором он планировал кое с кем переговорить. Перед этим надо было заехать домой переодеться. Люка заранее — опять-таки еще в лифте — вставил в нос новые фильтры. Но оказалось, что напрасно: квартира встретила его темнотой и тишиной. Реми, как видно, уже забрал детей, а нянь, проводив его, естественно, после тоже отправился по своим делам. Люка раздраженно жмакнул на клавишу, которая зажгла свет сразу во всей квартире, протопал в гардеробную, где и сменил костюм и рубашку, а после торопливо убрался прочь — в собственном доме было как-то… пусто. Вернулся он, как и говорил Реми, поздно. Принял душ, смывая с себя чужие запахи и липкие взгляды, которыми его после истории с изнасилованием неизменно провожали везде, а после бахнулся в постель, зарываясь лицом в подушку. Заснул сразу, но проснулся среди ночи и долго лежал, перебирая в памяти недавние события… Вспоминал визит папеньки. Откровения Реми… То, как тот нервно тер себе руку и почти заплакал, но все же сдержал себя, когда говорил о своем бывшем возлюбленном. Люка представил омегу в постели и… В общем, дело кончилось тем, что он уволок с кровати, на которой спал Реми прошлой ночью, его подушку и, втягивая в себя запах течки, дрочил до ярких звезд в глазах. Рогатый и все его прихвостни! И что теперь со всем этим делать?! Утром Люка первым делом вызвал домработника, чтобы тот вылизал гостевую до медицинской стерильности, да и весь дом тоже обработал подавителями запаха, а после снова сбежал в офис. Пауль Зиверс сегодня должен был записывать новый сингл. В студию ради такого дела даже поклялся прибыть «молодой папаша» Гюнтер Кляйн. Люка давно не видел Гюнта и предвкушал. Когда-то он с этим отвязным омегой даже спал, но потом оба практически одновременно поняли, что выходит из этого какая-то хрень, и разошлись, оставшись хорошими друзьями. Запись со всеми дублями, браками, срывами и обычным для таких моментов «что-то все-таки не то, что не знаю, но давайте попробуем еще раз» заняла весь день. После еще посидели выпили (Люка, несмотря на насмешки, — строго сок), так что домой альфа опять вернулся по тот бок ночи… И сразу, от порога, понял, что все в его квартире теперь… правильно. Где-то в отдалении хныкал ребенок и слышался голос няня, который малышу что-то негромко напевал. А еще в доме пахло не одной лишь стерильной чистотой, как обычно после профессиональной уборки, а чем-то вкусным. Шоколадом и… Люка протопал в кухню, где и обнаружил в центре «острова» небольшой, чуть косенький, но с виду очень вкусный тортик явно домашнего приготовления… И записку рядом: «Твой папа сказал, что ты любишь „Птичье молоко“. Получилось не очень, но уж что могу. Еще раз спасибо тебе за помощь и поддержку, Люка. Помощь такого рода в наш договор не входила, но отказаться мне гордости не хватит. Ты даже не представляешь, как я мечтал получить возможность учиться танцевать по-настоящему. Реми Клее». Съесть сразу весь тортик, который был просто невероятно вкусным, Люка не смог и с некоторым сожалением задвинул остатки в холодильник. Чтобы утром насладиться им и чашечкой кофе… Может, папа был действительно «всегда прав», и давно следовало к Реми подкатить? Предложить оставить прошлое в прошлом, попробовать начать все заново и, главное, попытаться излечить страхи омеги и его ужасную память о Люка классическим методом под названием «клин клином»… А именно: общей постелью, в которой он с Реми был бы нежен… Очень нежен… В следующий раз Люка встретился с Реми только через несколько дней. Тот опять приехал за малышами после учебы. И был не один. Следом за смущенным и оттого неловким омегой в квартиру вошел Арне Бремер собственной персоной. Вид у «папеньки» был сияющий, и это сразу очень сильно насторожило опытного в таких делах Люка. — Как хорошо, что вы оба здесь! — возвестил Арне и со вздохом плюхнулся в кресло, вытягивая якобы усталые ноги. Люка точно знал, что «якобы», потому что ежемесячно отваливал кругленькую сумму на оплату услуг личного водителя для папы. И это помимо парикмахера, маникюрщика, массажиста и так далее. Арне любил жить хорошо, любил себя и… И на самом деле это было правильно. Вот Реми себя не любил. Разве что в танце. Именно тогда он расцветал, раскрывался, становился самим собой — ярким, вкусным, цветущим. И совсем не альфоватым, несмотря на широкие плечи, крепкие бицепсы и валики пресса на животе. Арне тем временем покопался в своей сумке, что-то бормоча себе под нос. А потом извлек на свет божий сложенную пополам бумажку официального вида: — Вот. Я же говорил, что у деточек твои яички, сынок. — Папа! — привычно взвыл Люка. Но Арне уже повернулся к Реми, замершему, явно ничего не понимая, и продолжил: — У Люка они тоже немного этак на бочок, кривовато висят. Очень миленько. Я покажу тебе, мальчик мой, его детские фотографии, и ты сам убедишься… Люка, чувствуя, что от стыда вот-вот провалится сквозь пол, кинулся прочь, но вновь, уже второй раз при общении с папенькой, споткнулся о долбаный пуфик и… И замер, услышав за спиной спокойный голос родителя: — Я, собственно, принес результаты генетического теста, сынок, но если тебе интереснее какой-то глупый пуфик… — Мне эти твои результаты действительно не интересны, потому что Реми уже и так… — начал, закипая, Люка, но папа и не подумал его слушать. — Ну и зря! — Арне излучал максимальное довольство — аж ухоженные щечки, практически лишенные морщин, победно розовели. — Что — зря? — тупым бараном переспросил Люка и, все-таки для профилактики пнув пуфик, вернулся к креслу, в котором сидел родитель и рядом с которым стоял, переминаясь с ноги на ногу и стискивая кулаки в карманах свободных джинсов, смущенный Реми. — Потому что вот! — заявил Арне и махнул над головой развернутой бумажкой, словно флагом. — Вероятность того, что именно ты отец этих четверых малышей, составляет — тадададам! — 99,9%! Сто они на этих тестах никогда не дают, оставляя себе место для маневра. Так что поздравляю тебя, сынок. И тебя, Реми, мальчик мой. Кстати, вытащи руки из карманов и распрями плечи. Воспитанные омеги должны вести себя соответствующе, а не как, — Арне пошевелил пальцами, подбирая слово, — альфы с рабочих окраин. Реми глянул на Люка изумленно, но тот ему был не помощник — слишком занят чтением отобранной у папы бумажки. Так что омега кашлянул и… послушался. — Уж я из тебя сделаю воспитанного… — Никто ни из кого ничего делать не будет! — вдруг рявкнул Люка. — Потому что здесь явно какая-то ошибка. Я же был у врачей, и мне не оставили никаких надежд. Я бесплоден, папа, и тебе с этим все-таки придется смириться, если ты не хочешь… — Ты… бесплоден? — голос Реми был полон такого всеобъемлющего удивления, что все — и продолжавший бушевать Люка, и уже начавший вправлять ему мозги Арне — разом замолчали. — Ты бесплоден, но промолчал об этом и уже несколько месяцев содержишь моих детей? И меня?! Причем так… широко, ни в чем не отказывая и давая даже больше, чем… Но почему?! Я могу понять, зачем ты согласился и подписал ту бумагу. Никому не хочется сидеть в тюрьме. Но потом?! — Реми… — начал Люка, мучительно подбирая слова. Но Арне, как всегда, успел первым: — Потому что он тебя желает, деточка. Не чуешь, что ли, как у него запах рядом с тобой меняется? — Я не… — Ну и, конечно, потому что отцовский инстинкт в сыночке моем силен! Голова дурная не верит даже прямым доказательствам, — Арне потянулся и, выдернув из пальцев Люка результат теста, передал его Реми, — а вот естество-то чует, чует родную кровь! — Но… — Люка потер горящее лицо и, сделав пару шагов, рухнул в кресло напротив папы. — Что «но», баранья твоя голова? Что «но»? Или ты не хочешь, чтобы эти пупусечки маленькие, зайчаточки сладенькие, твоими оказались, Люка? — Хочу, — в полном соответствии с определением, которое дал ему папа, проблеял Люка. — Но… — Тогда чего ты выкаблучиваешь тут? Что тебе сказали твои великие доктора? Вот что? — Что я никогда… Что если только чудо или… — Ну вот! Чу-до! Четверо воистину чудесных малышей, сынок! Твоих! — Арне вновь выдернул бумажку — на этот раз из пальцев замершего Реми — и опять замахал ей победно. И Люка все-таки не выдержал, встал и вышел прочь. Совсем. Из собственной квартиры, а после и из дома. На улицу. И дальше — куда ноги несли. Впрочем, далеко у него уйти не получилось. Высокая смутная тень надвинулась сзади, дохнула густым перегаром, а после что-то тяжелое, предварительно булькнув, опустилось Люка на затылок… Сознание он не потерял, но земля крутнулась и стремительно выскочила из-под ног, сунувшись в лицо; сотрясенные мозги зависли, как словивший глюк компьютер; а руки и ноги перестали слушаться. Так что за тем, что произошло после, Люка наблюдал уже немым и недвижным зрителем. Первым из-за угла, за которым и разворачивались события, вылетел Реми. Вылетел, на секунду замер, а потом с рыком прыгнул на типа, склонившегося над поверженным Люка, своим внезапным наскоком свалив его с ног и придавив к земле коленями. Тип «хыкнул», разом выдохнув из груди весь воздух, и попытался ударить омегу. Но его движения были какими-то неуверенными и слишком размашистыми. Реми легко уклонился и сам тут же, не задумываясь, треснул типа в рожу. Вторым, буквально через пару минут после Реми, на поле сражения появился Арне Бремер. Он тоже предсказуемо замер, разинув рот, тараща глаза и прижимая к груди неизменную сумку, но после, заорав: «Да чтоб моих деточек! Да я тебя!», решительно бросился вперед. Правда, в отличие от Реми, папа Люка размахивать кулаками не стал, а просто вытащил из сумки электрошокер… На следующий день в больнице, в которой по итогу предсказуемо оказался Люка, его с извинениями и объяснениями навестили, кажется, все: и смущенный детектив из агентства, и досадливо морщившиеся полицейские, и даже Питер Миллер — хозяин клуба, в котором работал Реми, и где, как выяснилось, некоторое время назад в качестве охранника трудился и тот тип, который едва не проломил Люка его глупую голову початой бутылкой виски. Больше всего интересовал вопрос «почему»? Почему этот совершенно незнакомый Люка альфа, которого он видел пару раз на входе в клуб, вдруг на него напал? Детектив склонялся к тому, что этого самого Карла Хубера — кстати, бывшего военного — кто-то нанял. Но первый же допрос и последовавшие за ним несложные следственные мероприятия эту версию утопили. Карл Хубер сразу заявил, что имеет личные счеты к потерпевшему. — Единый бог, какие?! — простонал Люка и взялся рукой за лоб. Голова болела, ужасно тошнило, тянул и дергал наложенный шов на затылке. Врачи, диагностировавшие сильное сотрясение мозга, настояли на том, чтобы понаблюдать за раненым в стационаре. И Люка был вынужден согласиться, несмотря на то, что истово ненавидел больницы: все эти запахи, звуки… и медбрата, который с маниакальным упорством будил его каждый день в шесть утра, настаивая на необходимости вот просто срочно измерить температуру. Полицейский тем временем зашелестел бумагами, которые принес с собой, и вновь заговорил: — Вот вы его даже вспоминаете с трудом, господин Бремер, а Хубер уверен, что вы его работы лишили и вообще жизнь ему сломали. — Но как?! — Парень неадекватен. Со службы его отправили в отставку после того, как он там кое-какие коленца выписывать начал. Но шум тогда поднимать не стали. Решили пожалеть. Тем более что он в свое время крепко повоевал, а главное, оказался в числе тех добровольцев, кто на себе испытывал те самые таблетки, которые он вам недавно и подогнал через подкупленного дилера. Все это более всего походило на скверный детектив, в конце которого писатель, не придумав ничего путного, назначает убийцей случайного почтальона, но полицейский был вполне серьезен, и Люка предпочел выслушать его до конца. — После ухода со службы Хубер сменил несколько мест работы, но нигде не смог задержаться. Его всякий раз увольняли под разными благовидными предлогами. Видимо, опять-таки не хотели еще больше портить ему жизнь — все-таки ветеран, даже награды есть. А вот дальше начинается самое интересное. Мы проверили: три из шести мест, с которых его уволили, напрямую связаны с вами, господин Бремер. Он был охранником в том здании, где вы снимаете офис… — Вообще не помню… — растерянно пробормотал Люка. — А он говорит, что вы на него как-то не так смотрели — будто интим предложить хотели. Хубер якобы ответного желания вступить с вами в связь не проявил, более того дал понять, что «не такой», ну и вы после этого, как он решил, нашли повод, чтобы на него нажаловаться. Люка смотрел на полицейского, вытаращив глаза. Полицейский глянул, невольно рассмеялся и развел руками, извиняясь за чужие измышления: — После этого увольнения Хубер некоторое время трудился в группе охраны коттеджного поселка, где находится дом Пауля Зиверса, в гостях у которого вы регулярно бываете. Устраиваясь на работу, он о том, что может вновь встретиться с вами, понятно, и не подозревал, но встреча произошла, а вскоре Хубера попросили и оттуда… — Господи ты боже мой… — А уж после того, как Хубер узнал вас среди постоянных посетителей клуба, где он нашел себе очередную работу охранника, а вы еще и как-то сделали ему замечание… — Что-то припоминаю… Кажется, от него разило спиртным… — Во-от. Он утверждает, что тогда и убедился в том, что вы его преследуете, потому что так и не простили ему отказ в близости… — Идиот! — А дальше все просто. Вы сделали ему замечание по поводу запаха алкоголя, после он видел, как вы разговаривали с господином Миллером — хозяином клуба, который еще и вашим хорошим приятелем оказался. Ну и все. Когда через пару дней Хуберу предложили уволиться по собственному желанию, в качестве причины обозначив пьянство в рабочее время, парень окончательно уверился, что именно вы корень всех его бед. — Чушь какая… — Чушь, не чушь, но тот омега-проститут, который нанятому вами детективу более точное описание внешности Хубера предоставил, опознал его. Так что сомнений нет: именно Карл Хубер тот самый незнакомец, заплативший, чтобы вам в руки попало средство, которое любого альфу превращает в сексуально озабоченного зверя. Хубер надеялся, что это станет для вас концом — вы проявите свои истинные наклонности и тем погубите свою репутацию и карьеру. Об остальных он не думал. По его мнению, было даже хорошо, если пострадает еще и Пауль Зиверс, да и другие члены его рок-группы — в конце концов, Зиверс, как казалось Хуберу, тоже приложил руку к одному из его увольнений. А остальные… ну… до кучи. В рамках весьма распространенного: а чегой-то они такие успешные, а я в дерьме? — Это какой-то кошмар, — растерянно выговорил Люка и прикрыл глаза — от услышанного, от шока и неверия в правдивость всего этого безумия начала кружиться голова. — Когда же стало известно, что вас выпустили из тюрьмы, Хубер окончательно съехал с катушек. Соседи говорят: пил, не просыхая. Буянил, орал про несправедливость мира, проклятых пидорасов… Ну и материл неизвестного им альфу по фамилии Бремер… Результат вам известен: в очередной раз напившись, Хубер отправился к вашему дому. Дорогой, понятно, купил еще одну бутылку, которая после и стала орудием преступления. Чего уж он хотел предпринять, и был ли у него четкий план, я не знаю, да Хубер и сам, похоже, не знает, но тут вы выскочили из дома чуть ли не прямо ему навстречу. Ну, его и замкнуло. — Где он? — В спецбольнице. С ним работают психиатры. Парень совершенно точно неподсуден — без вариантов невменяемым признают. Крышу ему снесло, похоже, окончательно. Только рычит и на медбратьев бросается. — Это от тех самых таблеток? — Люка почувствовал, что ему окончательно поплохело: хорошенькие перспективы открываются! — Нет. Это можно сказать точно. Остальные участники эксперимента никакой повышенной агрессивности или иных признаков явно неадекватного поведения не проявляют. И вообще живут нормальной жизнью. Видимо, у Хубера с самого начала, вне зависимости от приема каких бы то ни было препаратов, с головой было не совсем ладно. А может, эксперимент и правда стал чем-то вроде катализатора, что-то сдвинул у него в мозгах… Люка тупо уставился в потолок. Единый бог! Какая дикая история! Как же все, оказывается… Вот так живешь, ни о чем не подозреваешь и вдруг узнаешь, что долгое время рядом с тобой, ненавидя тебя, желая тебе смерти и боли, ходил кто-то опасный, сумасшедший… И полностью повернутый именно на тебе! Страшно подумать: ведь только потому, что этому самому Хуберу снесло крышу, в итоге пострадало столько ни в чем не повинных людей! Талантливый композитор и музыкант Пауль Зиверс и его нынешний муж — славный, тихий омега, фантастический кондитер и просто добрый, понимающий человек… Ударник MobiuStrip Зиг Эбель и его сводный брат бас-гитарист группы Заг Беккер… Парни стоят на том, что с ними ничего страшного не произошло, но… Но кто знает, что там на самом деле было?! Ну и, конечно, Реми, который самым ужасным образом привлек внимание Люка в тот момент, когда долбаные таблетки уже отравили ему мозг… — Что теперь с этим Хубером будет? — Не думаю, что медики его когда-нибудь выпустят. Вы можете не беспокоиться, господин Бремер. Ни за себя, ни за свою семью. Полицейский собрал бумаги, пообещал вызвать Люка для того, чтобы он еще раз повторил сказанное об отношениях с Карлом Хубером только что, но уже под протокол, и отправился на выход. Однако в дверях замешкался, вежливо пропуская кого-то… Впрочем, в тот момент, когда открылась дверь, и в палату проник аромат теплого молока, шоколада и кофе, это «кого-то» сразу стало пустым эвфемизмом. Люка не надо было видеть, чтобы понять — это Реми. — Я испек тебе твой любимый тортик… — Опять папа мой неугомонный вынудил? Реми рассмеялся, аккуратно пристраивая коробку на тумбочку у изголовья: — Нет. Я сам. Но вообще я очень надеюсь, что он теперь потеряет ко мне прежний острый интерес. Кажется, у него вовсю развивается роман. — Роман?! — Люка даже привстал. — У папы?! — А что? Он отлично выглядит да и вообще… Сколько лет он вдовеет? — Да уж лет пять, — Люка откинулся на подушки, стараясь дышать через раз и ртом — Реми, как выяснилось, и вне течки пах совершенно охрененно. Или это был запах принесенного им молочно-шоколадного лакомства?.. — Кто же пал жертвой папиных чар? — Я случайно видел их. Издалека. Так что могу сказать только, что объект седовлас, со вкусом одет и в бородке клинышком. Люка засмеялся с осторожностью — голова по-прежнему пульсировала и выла тревожной сиреной. Пощупав пластырь на затылке и, главное, выбритое пространство вокруг него, альфа чертыхнулся сквозь зубы: придется ведь оболваниться наголо. И пока оно еще все отрастет! — До сих пор не могу поверить во всю эту ерунду с затаившим на меня злобу психом. — А ведь я знал его. Болтали неоднократно. Нормальный вроде парень. Ну, с прибабахом, конечно, на некоторые темы с ним было лучше не заговаривать, но чтобы такое! Реми пошарил глазами по сторонам, подтащил к кровати Люка стул, развернул его спинкой вперед и лихо оседлал, выдохнув решительно: — Слушай, Люка… — Слушай, Реми… Фразы, произнесенные едва ли не хором, рассмешили обоих. Отсмеявшись этак осторожненько — придерживая голову руками, — Люка сделал приглашающий жест, уступив очередь говорить первым омеге. Реми смутился — смуглые щеки порозовели. — Я хотел спросить… Просто не знаю, как ты себя чувствуешь и вообще захочешь ли… — Реми уже знакомым жестом с силой потер себе правую руку — от локтя вверх до плеча и обратно. — Короче… Ох… Твой папа сказал, что будет мне рот с мылом мыть, если я не избавлюсь от этого «короче», — омега рассмеялся и из-под ресниц глянул на Люка. Тот улыбнулся с пониманием: — Арне Бремер — тяжелый случай. Уж кому как не мне это знать. Но за своих он горой. А ты, кажется, для него уже давно свой, Реми. Ты и твои дети. — Все еще не веришь, что они и твои тоже? — Нет, но… — Знаешь, Арне показал мне твои детские фотографии. Яички… реально похожи. Особенно на той, где ты лежишь между двух кобельков*. — Я его задушу, — простонал Люка и отвернулся, прикрывая ладонью лицо. Реми засмеялся: — Короче… Тьфу! Я хотел сказать: раз уж мы с тобой знакомы настолько близко, что у меня от тебя дети, и я точно знаю, как выглядят… гм… выглядели в… гм… ранней юности твои яички, то, может, ты согласишься прийти на мое выступление в UT-холле? — В UT? Это серьезно, Реми. — Я знаю, — омега сиял. — И я правда очень хотел бы, чтобы ты все увидел своими глазами. Все-таки весь мой профессиональный прогресс — целиком на твои деньги. — Но благодаря твоему таланту и целеустремленности. И да, конечно я приду! С удовольствием. Выступление Реми Клее — не классический балет, а танец у пилона! — собрало полный зал. Еще бы: такой скандал! «Говорят, по этому виду… эмм… нуу… танцев даже чемпионаты мира проводят!» «Да что вы? Слышу в первый раз…» «И сколько стоит уединиться в приват с подобным чемпионом мира?» «Ха-ха». «Фу, какая гадость, дорогой». Люка слушал и прилагал ощутимые усилия, чтобы сохранить улыбку на лице. А ведь на самом деле, если задуматься, все было в точности как всегда. Утонченная общественность в брендовых одеждах потягивала из высоких бокалов шампанское, сплетничала и интриговала, обсасывая отсутствующим кости и репутации. Просто раньше, вдруг понял Люка, подобные разговоры не затрагивали его так болезненно и остро. А из этого напрямую следовало очевидное, то, что давно следовало признать: для альфы Люка Бремера омега Реми Клее стал кем-то очень личным, близким и дорогим. Когда это все произошло? В тот день, когда Люка впервые почувствовал аромат этого омеги — «Птичье молоко» и кофе? Или когда увидел, как тот мужественно сдерживает слезы, рассказывая о своих бедах? Или все-таки после того, как папа принес ту бумажку с результатами теста и стало ясно, что Реми говорил правду? По поводу последнего были сомнения. Вдруг оказалось, что на самом деле для Люка эта новость была не так и важна… Нет, то есть важна, конечно, и совершенно ошеломительна, но дело в том, что к этому моменту четверняшки Реми и так стали любимыми и родными. Да и сам Реми стал восприниматься не посторонним омегой с альфоватыми манерами и нелегкой судьбой, а оказался для Люка жаркой ночной мечтой. Альфа улыбнулся и двинулся через толпу в сторону входа в зал — представление должно было вот-вот начаться. Бритый череп сиял под ярким светом люстр, привлекая к себе внимание. Окружающие косились, но самого Люка при этом, кажется, не узнавали. И только когда кто-то выкрикнул достаточно громко его имя, здороваясь, к альфе потянулись знакомые разного пошиба и степени близости. Люка отвечал на вопросы, смеялся — чаще неискренне, кивал, здороваясь. А сам тем временем думал с усмешкой о том, как изменится к Реми Клее отношение, когда все увидят, на что он способен. И после того, как он, Люка Бремер, лично преподнесет молодому танцовщику заранее заготовленный и припрятанный у служителей сцены букет роз… Сначала в зале было шумновато — зрители больше обращали внимание друг на друга, чем на сцену. Но стоило Реми птицей взлететь на самый верх пилона, а после стремительно соскользнуть с него вниз, уже знакомо для Люка зависнув в считаных сантиметрах от пола, и все изменилось. Где-то вскрикнул какой-то впечатлительный омега, сначала не понявший, что артист не сорвался с высоты, а всего лишь продемонстрировал свой фирменный трюк. Остальной зал тоже шумно выдохнул… И замер, всматриваясь, ловя движения и музыку. А Реми был великолепен. Люка давно не видел его на сцене и теперь был просто поражен: каждый жест, каждое танцевальное па в те моменты, когда омега чуть отступал от шеста, каждый трюк на нем — все стало отточенным, во всем читалась школа. И главное — талант, яркий, захватывающий, необычный. А еще бьющая через край, острыми иголочками возбуждения впивающаяся в плоть сексуальность… Неудивительно, что по завершении шоу Реми рукоплескали, и зрители трижды вызывали артиста на бис. Люка, пользуясь старыми связями, подгадал так, чтобы выйти на сцену со своим букетом в последний момент и в итоге получить возможность проводить Реми за кулисы. Омега сверкал радостно глазами, пытаясь отдышаться, благодарил восторженно обступивших его служителей UT-холла и рабочих сцены… А после того, как Люка захлопнул дверь его гримерки перед носами наиболее настойчивых альф, повис у него на шее, радостно хохоча. Люка застыл столбом, чувствуя, что в штанах у него все предательски напрягается. И самое ужасное, что Реми это самое «напряжение», кажется, тоже почувствовал, потому что вдруг отскочил, заметался испуганно, кинулся к столику у зеркала, где со скрежетом выдвинул стул, ставя его между собой и Люка. И при этом на лице у него явственно читалась паника… — Прости, если напугал, — стыдясь самого себя, сказал Люка. — Я… — Реми дрожащими пальцами потер себе лицо, помолчал, явно пытаясь справиться с накатившими на него воспоминаниями и страхом, а после нервно рассмеялся. — Глупо как. Просто… Ну… Ты и гримерка… — Прости, еще раз. Я… не нарочно и вообще… — Твой папа опять был прав? Ты… желаешь меня? — С учетом того, что все и так очевидно, было бы очень глупо говорить «нет». — И как тебе видится то, что будет после? — Реми переступил с ноги на ногу, потом развернул к себе стул, за которым все это время прятался, и оседлал его. — После… чего? — спросил Люка, не зная, куда деть глаза (с руками-то все было ясно — пах прикрывали!). — После того, как мы окажемся в постели. Я… я размышлял об этом. Боялся, но не мог не думать о том… как все между нами может быть. Каким ты окажешься без воздействия той дряни… — Я буду очень осторожным, — прохрипел Люка и откашлялся. — И нежным. А еще… — Я ненавижу свой страх, Люка, — Реми поднялся и начал решительно собираться, при этом продолжая говорить. — Я презираю себя за него. И вижу только один способ его победить — лечь с тобой в постель, — Люка сглотнул и зажмурился, радуясь тому, что как раз в этот момент Реми скрылся за ширмой, чтобы переодеться, и не смотрит на него. — Думал, лучше сделать это в течку. Когда гормоны бушуют ведь проще. Проснулся тогда утром у тебя в квартире, сначала никак не мог сообразить где я, потом вспомнил и… И, знаешь, некоторое время лежал, ласкал себя, уж извини за подробности, и размышлял: а что как не принимать подавители, что как выйти и… и соблазнить тебя, — Реми вышел из-за ширмы уже в своей повседневной одежде и замер, уставившись тревожно блестящими глазами на Люка. — Чтобы после уже не бояться. Чтобы преодолеть страх. И… и я не решился. — Я тогда тоже дрочил, — Люка хмыкнул. — Только вечером. Домой вернулся, слопал половину твоего торта, а после никак не мог заснуть — все твой запах мне везде мерещился. В итоге утащил к себе подушку, на которой ты спал, и… И вот, — Люка развел руки, показывая бугор между ног, который прикрывал до сих пор с тщанием игрока футбольной команды в «стенке». — Тогда пошли! И уже закончим с этим! — Я бы предпочел начать, Реми, — возразил Люка, протягивая омеге руку раскрытой ладонью вверх. — Заново. — Заново не получится, — Реми улыбнулся нервно и в то же время залихватски. — У меня четверо детей от тебя. И ты можешь сколько угодно сомневаться в этом, Люка, но факты на стороне твоего папы: и бумажка из лаборатории, и твои кривенькие яички. — Не такие уж они и кривенькие! — Посмотрим! — пообещал Реми и потянул Люка за собой. Сначала альфа возблагодарил Единого за то, что приехал в UT-холл на такси, а не за рулем. С управлением машиной сейчас было бы справиться сложновато. Второй раз Единого добрым словом Люка помянул, когда на пути не случилось ни одной пробки. И в третий — дома, где их встретила тишина. Дети спали, и даже нянь дремал в кресле между кроватками с книгой на коленях и в съехавших на кончик носа очках. Реми вновь проявил совсем не омежью решительность и разделся первым, пока Люка ковырялся, расстилая постель. Альфа глянул и задохнулся от открывшегося вида: сухощавое сильное тело, гибкое и прекрасное, гладкая смуглая кожа, длинные ноги, округлые, а не угловатые, как можно было ожидать, ягодицы. Небольшой член омеги был полувозбужден, а руки, которыми он, вдруг застеснявшись, попытался его прикрыть, дрожали. — Ты такой красивый, — выдохнул Люка и принялся яростно терзать галстук-бабочку, а после пуговицы на рубашке под крахмальной манишкой. Смокинг он содрал с себя уже вместе со всем этим — одним судорожным движением. От штанов и белья избавился и вовсе в два счета. А после, упав спиной на кровать, вновь, как и в гримерке, протянул омеге руку, приглашая его в свои объятия. Пальцы Реми по-прежнему дрожали. Люка сначала поцеловал их, затем ладонь — в самый центр, а потом, завалив омегу на себя, его напряженно сомкнутые губы… И веки, ощутив при этом дрожание ресниц… И маленькую темно-шоколадную родинку на щеке… И снова губы — влажные и уже мягкие, расслабленные. Реми оказался страстным и горячим. Когда первая неловкость и страх ушли, он показал это Люка более чем наглядно. Таких любовников у Люка еще никогда не было. Омеги, с которыми он имел дело до Реми, были нежными, хорошо воспитанными папенькиными сынками из хороших семей, не забывавшими о манерах, кажется, и в момент оргазма. Шлюхи, с которыми Люка был вынужден провести несколько последних периодов гона, — лживыми и циничными. Реми же был открытым и честным. И это оказалось невероятно, подкупающе сексуально. Он не начинал возмущаться, когда Люка, забывшись, прикусывал ему кожу заострившимися от возбуждения клыками, а, напротив, сам, первым, пускал в ход свои зубы. Его не страшно было стиснуть посильнее, придавить или изогнуть, заставив принять совершенно немыслимую для других позу, пользуясь его растяжкой танцора и акробата. Анус Реми не был неподатливо узким, но не показался и излишне растянутым. Он просто был таким, как надо. Идеальным именно для него, для Люка Бремера. Да и омежий запах, который стал еще слаще и сильнее после того, как Реми возбудился и начал получать от секса неприкрытое удовольствие, мутил сознание, заставлял рычать и сжимать стройное тело под собой сильнее. И Люка наслаждался, тиская ягодицы Реми, разводя половинки, чтобы видеть, как начавший раздуваться узел в основании члена то с видимым трудом погружается в тело омеги, то выскальзывает из него… Люка решил, что полноценную вязку себе не позволит — не было понятно, как Реми отнесется к подобной близости. Но омега сам сжал его в себе, не отпуская. И время, проведенное в объятиях, связанными узлом и общей медленной, жаркой и текучей, как горячий воздух, страстью, тоже оказалось ошеломляюще прекрасным. — Это было… сумасшедше и просто невероятно здорово, — сказал после всего Реми и улегся у Люка на груди, устроив подбородок на двух составленных один на другой кулаках. — Спасибо. Люка закатил глаза — «спасибо»! Еще кто кому такое вот должен сказать! — И это совершенно точно нужно будет повторить! — продолжил Реми и потянулся довольным котом, прикрывая свои невероятные шоколадно-молочные глазищи. Вот тут для Люка все было совершенно однозначно — никаких разночтений. Он сам чувствовал то же, но точно хотел большего и мыслил чуть дальше вперед: — В связи с этим у меня вопрос, Реми: у нас с тобой, как ты справедливо заметил, четверо детей, ты только что имел возможность рассмотреть с очень близкого расстояния, как выглядят мои кривые яички, но у тебя до сих пор нет моей метки… И обручального кольца тоже… Реми выглядел удивленным. Глаза округлились, сочные губы приоткрылись: — Ты, что же, Люка Бремер, делаешь мне предложение? Но… почему? Хороший секс не повод… — Потому что я, кажется, люблю тебя, Реми! И люблю твоих… Да рогатый его побери! Наших! Наших детей. И хочу, чтобы мы все стали настоящей семьей. А еще я хочу окончательно разогнать по темным норам твои страхи, рождением которых ты обязан мне и моему идиотизму. Хочу не тайно, а открыто спонсировать и поддерживать тебя так, чтобы никто не усмотрел в этом никакой грязи. Чтобы малыши получили мою фамилию… И чтобы ты пек мне свое домашнее «Птичье молоко» так часто, как я только того захочу! Такое объяснение тебе подойдет? — Да, — сказал Реми и вдруг спрятал лицо у Люка на груди, задышав жарко и влажно тому прямо туда, где билось сердце. — Да!

***

— Святой отец, я согрешил! Арне Бремер выглядел скорее довольным, чем виноватым, и, главное, очень хитрым. Мартин Зиверс — старший пресвитер храма Единого бога, что на Удольной улице, и по совместительству родной брат фронтмена рок-группы MobiuStrip Пауля Зиверса — посмотрел на пожилого омегу и даже руками всплеснул: — Мало мне Пауля с его высокотворческими коленцами, так еще и вы туда же, Арне?! — Что делать? Все мы грешны, мальчик мой. Кому, как не тебе, это знать! — Арне стрельнул в Мартина своим фирменным омежьим взглядом из-под ресниц и вновь потупился. Святой отец Зиверс вздохнул, смиряясь: — Что ж, я готов выслушать вас. Арне говорил долго, то складывая ухоженные руки на груди, то разводя их в стороны. Мартин сначала слушал, разинув рот и приподняв домиком брови, потом и вовсе прикрыв ладонью глаза. А после просто взял и отпустил старому лгуну все его грехи. Оптом. А что оставалось делать? За давностию лет, так сказать. И по причине того, что ложь эта однозначно была во благо… Отпустил, а после все же не удержался от нравоучений: — Но вообще, Арне, то, что вы сделали — это мало того, что вранье, так еще и чистой воды манипуляторство и вмешательство в чужую жизнь. Вы даже вашего нынешнего супруга склонили к подлогу! — Не будь занудой, Мартин, — легко отмахнулся Арне, а после еще и потрепал святого отца за щеки, словно милаху-омежку из ясельной группы. — Все же счастливы. И это главное. И даже я теперь благодаря тебе грех с души снял. Закончив исповедь и получив дополнительное наставление и наказ больше никогда так не поступать, Арне отправился на выход. При этом он так энергично помахивал своей неизменной сумкой и так кокетливо поправлял хоть и совершенно седые, но все еще пышные волосы, что Мартин, проводивший его немного, сделал вывод, что возле храма Арне явно ждет тот самый муж, которого неугомонный и неостановимый, несмотря на возраст, омега очаровал и захомутал, готовя свою аферу. Выглянув в окно справа от входа, Мартин убедился в том, что был прав, вздохнул, качая головой, а после повернулся к изображению Единого бога над алтарем. Тот смотрел на своего слугу с некоторым сомнением, но Мартин только махнул на него рукой, мысленно переадресовав создателю то, что ему самому только что сказал Арне: «Не будь занудой! Все же действительно счастливы! И Люка, у которого теперь полноценная, счастливая семья. И его муж Реми, который любит и любим. И четверняшки Ганс, Аби, Вилли и Диди, которых теперь никто не назовет безотцовщинами. И, естественно, в первую очередь, сам кузнец всего этого счастья — хитрец Арне, который всегда мечтал о внуках и в итоге их получил! Для этого всего-то и потребовалось подделать тест на отцовство, убедив в верности липового результата и Люка, и Реми… Ну и, конечно, перед этим сделать все, чтобы эти двое, несмотря ни на что, постепенно сблизились и полюбили друг друга». — А ведь ты, Единый бог, как говорят, и есть любовь! — уже вслух завершил свое обращение к создателю Мартин, а после, насвистывая что-то достаточно фривольное, запер давно опустевший храм и отправился по личным делам. Могут ведь быть и у служителя культа Единого бога беты Мартина Зиверса такие вот — исключительно личные и исключительно приятные дела?