искажения

      Юнги знал. Всегда знал, что причиной его смерти с вероятностью в сто процентов Чонгук будет, поэтому сейчас его в чем-то обвинять бессмысленно как-то.       Юнги знал. Словно впервые за (потраченные впустую) два года в школе на попытки научиться делать предсказания он все-таки одно сделал. У него в жизни не получалось — да даже у Сокджина, у которого это специальность вообще-то, не всегда выходило — а если и что-то получалось, то совершенно туманно и непонятно, словно бредовый сон. А тут Юнги знал. Знал и полностью был уверен, но все равно не остановился. Да и смысл был останавливаться?       Юнги знал, что всё его время с Чонгуком, все попытки устроить революцию (фактически в одиночку, чтобы избежать ненужных жертв) приведут к моменту, когда вокруг все горит, и все лицо и тело в крови, вся одежда пропитана кровью, и ноги почти не держат, и Юнги словно сам превращается в огонь, погибая в мировом пожаре и выискивая взглядом Чонгука, и капает дождь.       И Чонгук из ниоткуда падает рядом, подставляя окровавленное лицо под дождь, и поворачивает голову к Юнги, улыбаясь.       Его не должно было здесь быть. Он должен был остаться «дома» (как Чонгук называет то, что осталось от их базы), вот только, если Чонгук что-то решил, его остановить разве?       Юнги возвращается «домой» измученный и с раненной рукой. Один. Он позволяет Сокджину быстро обработать руку и, захватив первую попавшуюся бутылку то ли с водой, то ли с алкоголем, тащится на крышу.       Юнги возвращается один, но больше никто не спрашивает, что случилось: напарники Юнги или сбежали, бросив их, или погибли, и никто не хочет знать правду. Трудно решить, что лучше: знать, что твой друг жив, хоть и предал тебя, или что он остался верен тебе и за это и умер.       Но Юнги знает. Знает, кто был с ним до конца, а кто поставил свою жизнь выше их идей, и не может никого за это винить. Он понимает. Он понимает желание жить и желание бороться, вот только ему больно. Больно, потому что он бы умер за свои идеи, но не хочет, чтобы кто-то еще умирал за них же.       Сзади слышится шорох, и Юнги знает, что это по лестнице карабкается Чонгук. Чонгук буквально чувствует, что Юнги не хочет быть один и в который раз сожалеет о том, что не может быть один.       — Я завтра пойду с тобой, — Чонгук садится рядом и поворачивается к Юнги.       — Нет, — Юнги качает головой, пытаясь выловить хотя бы одну звезду на небе. — Я умру завтра. И я не хочу, чтобы ты умер тоже.       — Это Сокджин предсказал? — Чонгук в предсказания Сокджина не верит и поэтому уже готов возражать и спорить хоть всю ночь.       — Нет, — Юнги качает головой, — я. Давно еще, в первую нашу встречу, и Сокджин подтвердил. Он не видит моего будущего дальше сегодняшнего дня. Но твое видит, поэтому…       — И что он видит?       — Дождь, — Юнги легко улыбается. Он любит дождь, с детства любит, потому что после него он словно пробуждается, вновь становится собою, если до этого где-то в себе-не-себе потерялся. — И ты счастлив.       — Ты, придурок, — Чонгук качает головой, — я пойду с тобой. Я чувствую тебя, понимаешь? Ты же помнишь, сколько мы пытались? И это работает только с тобой. И я не собираюсь тебя оставлять.       И Юнги соглашается. Против своей воли, но соглашается, потому что Чонгук уже сам все решил, и его даже смерть не остановила бы.       А сейчас он лежит на холодной земле, ловя губами капли дождя, и он счастлив, потому Юнги рядом и по-прежнему живой — раненный до жути, но живой — и Чонгук в который раз убеждается, что предсказания — пустая трата времени и ресурсов.       А потом Юнги теряет сознание, пытаясь встать и падая в руки едва успевшего его подхватить Чонгука. Юнги едва дышит, и Чонгуку кажется, что он бежит слишком медленно, ему тяжело и больно, рука кровоточит, и он чувствует, что скоро и сам упадет, но продолжает бежать, пока перед ним не останавливается машина, и руки Намджуна не помогают ему залезть внутрь.       Юнги фактически не дышит, и Сокджин едва не впадает в панику, потому что почти ничего не может сделать, и Чонгук цепляется за руки Юнги, потому что нет, нет, нет, он не может умереть. Юнги не умрет сегодня, как бы он в этом ни был уверен. Нет.       Чонгук сползает на пол с сидения, потому что ему кажется, что внутри все рушится. Если Юнги больше не будет рядом, он, Чонгук, он же вновь станет пустым и одиноким как раньше. Чонгук вновь встанет пустым альбомом, где выцвели все краски, которыми рисовал Юнги.       Пожалуйста, нет.

***

      Юнги со вздохом падает на диван и устало смотрит на Сокджина.       — Ничего, абсолютно ничего. Пусто, — Юнги пытается подавить раздражение, но выходит из рук вон плохо.       — Все в порядке, — Сокджин успокаивающе улыбается, хотя Юнги знает, что он устал не меньше его, Юнги, самого, — попробуем еще раз, если хочешь.       — У тебя самого сразу получилось? — Юнги решает, что, если не получается на практике, может быть, что-то не так с его теорией, и самое время над этим поработать.       — Нет, — Сокджин качает головой. — Мне пришлось перепробовать множество способов, пока я не нашел свой. Смотри, — он поворачивается к Юнги, поджимая одну ногу под себя, — я делаю так: я думаю о каком-то событии или человеке, о том, что может произойти, и потом мои мысли сами направляются в нужную сторону, и я вижу то, что произойдет, но у тебя, очевидно, эта система не работает — тебе нужно что-то другое и свое. Например… — Сокджин опускает взгляд на свои руки, — например…       — Не напрягайся, — Намджун поднимается из-за стола, где наконец домучил домашнее задание, и плюхается рядом с Юнги, — я, кажется, знаю, кто может помочь. Я вчера познакомился с одним первогодкой и, в общем, он может чувствовать. Знаете же про тех людей, которые могут чувствовать твои эмоции, мысли — все в таком духе. Он говорит, что пока плохо в этом разбирается, но, возможно, сможет Юнги помочь, подсказать ему, что делать.       Намджун переводит взгляд с Юнги на Сокджина с таким довольным видом, словно он только что открыл им смысл жизни или изобрел вечный двигатель как минимум.       — И ты думаешь, он действительно поможет? — Юнги смотрит с таким сомнением, что Намджун на секунду начинает сомневаться сам.       — Ну… — Намджун хлопает себя по бедрам и пытается взять себя в руки, смотря на часы, — у него сейчас заканчивается занятие, если хочешь, можешь попробовать. У него потом тренировка, так что…       — Ладно, — Юнги вскакивает с места, видя, что до конца занятия пять минут, и несется к двери.       — Сто восемнадцатая аудитория! — кричит Намджун вслед и слышит запыханное «спасибо» из-за двери.       До Юнги доходит, что он понятия не имеет, кого ищет, когда уже оказывается у кабинета и благодаря откопанному где-то Хосоком заклинанию, позволяющему смотреть сквозь защищенные стены кабинетов академии, наблюдает за происходящим внутри. В кабинете любимый преподаватель Юнги, который наверняка уже заметил его присутствие, но не подает виду, и толпа первогодок. Юнги обводит всех взглядом, гадая, кто же из них ему нужен.       Занятие заканчивается буквально через минуту, и Юнги, поздоровавшись с преподавателем и объяснив, что он ждет знакомого, ловит взглядом каждого проходящего первогодку, мысленно отбрасывая всех как неподходящих. Юнги понятия не имеет, как он должен определить, кто подходящий, а кто нет, пока из аудитории не выходит последний человек и не закрывает за собой дверь.       У Юнги в голове проносится «твою мать, твою мать, твою мать», а потом парень поворачивается к Юнги, и Юнги читает «Чон Чонгук» на нашивке, которую носят все первогодки, чтобы всем было проще, хотя Юнги сильно сомневается в том, что от этого кому-то проще. Все преподаватели и старшие студенты видят имена, и поэтому нет необходимости что-то спрашивать и общаться, а первогодки сами подойти боятся. И смысла, получается, как-то и нет особо.       — Ты же Мин Юнги, — Чон Чонгук не спрашивает — утверждает — и добавляет: — я много наблюда— слышал о тебе.       Юнги кивает.       — Намджун сказал, ты попробуешь помочь? — Юнги все еще сильно сомневается в способностях стоящего напротив с рюкзаком и спортивной сумкой в руках, изрисованных синей ручкой, Чонгука.       — Попробую. Но… у меня не всегда и не со всеми получается, поэтому извини заранее, если не получится.       Юнги пожимает плечами, потому что на многое и не рассчитывает, и идет за Чонгуком к скамейке, стоящей дальше по коридору. Чонгук садится рядом с Юнги, скидывая сбоку рюкзак и сумку, и поворачивается к нему:       — Я начинаю?       Юнги кивает и чувствует, как ладонь Чонгука едва заметно касается его плеча, заставляя Юнги замереть от неожиданности: его резко охватывает образ огня, захватывающий его всего, и ощущение смерти, относительно близкой и пугающей и — Юнги резко сбрасывает руку, чтобы Чонгук не почувствовал то же, что и он — связанной с Чонгуком.       Чонгук удивленно смотрит на него, не понимая, почему Юнги разорвал связь, и тому приходится выкручиваться:       — Я слишком устал. Попробуем еще завтра, ладно?

***

      Юнги чувствует, как ему за шиворот отправляется комок снега, а его самого валят на землю с громким смехом.       Чонгук смеется, утыкаясь в район шапки Юнги, и, приподнявшись, отряхивает снег с лица Юнги и целует его.       Юнги холодно, и мокро, и тяжело от нависше-развалившегося на нем Чонгука, и, когда в него прилетает еще один снежок с чиминовым «Еще успеете!», он матерится так, что его, кажется, на другом конце леса слышно.       Чонгук подрывается, нагребая варежкой снега, и бросается за Чимином, махнув Юнги рукой. Юнги лежит еще секунды две и, выдохнув, тащится следом. Он бежит по чонгуковым следам минут пять, пока не понимает, куда они ведут, и не слышит голос Чимина в другой части леса. Юнги пытается ускориться, но сил не хватает, и до обрыва он доходит уже пешком.       — Мог бы и подождать, — бурчит Юнги, подходя к Чонгуку, уставившемуся на виднеющееся внизу море. — Ты чего?       — Я просто думаю о том, какое оно одинокое на самом деле, — тихо отвечает Чонгук. — Те, кто плавает в нем, приходят и уходят, вновь оставляя его одного — с небом разве что и горами. Но горы рушатся — медленно, но рушатся, и у моря есть только небо, с которым оно соединяется у горизонта. И мне за них грустно.       — Почему? — Юнги неосознанно тоже смотрит вниз, на камни и ударяющиеся о них волны. — Они же есть друг у друга.       — Они не вместе, — шепчет Чонгук, — и никогда не будут. Но если исчезнет одно, то и другое с ним же. И от этого мне грустно, — он бросает последний взгляд вниз и, стряхивая снег с шапки, поворачивается к Юнги: — Пойдем?

***

      Чонгук сидит на крыше и смотрит на небо, отражающееся в стекле соседнего здания — исполосованное и искаженное и напоминающее этим Чонгука, пустое.       Сидящий рядом Юнги уже в который раз тянет к Чонгуку руку, и тот думает о том, что если бы только Юнги знал, какой он, Чонгук, пустой. Юнги — закрытая книга, написанная историями и мыслями, на любителя, но захватывающая, а Чонгук — пустой альбом для рисования, самый дешевый, с плохими листами, который никто в руки не берет.       Юнги касается чонгукова колена и после кивка постепенно ведет по нему рукой, убирая ее. Чонгук чувствует касание Юнги и желание помочь, обеспокоенность, и, когда рука срывается с колена, он на секунду ловит надежду, но связь обрывается.       Она постоянно обрывается.       Чонгук молчит секунд двадцать, пока Юнги не спрашивает тихое «Ну, как?». Чонгук привычно машет головой, как, как минимум, уже раз семнадцать сегодня, и выдыхает, смотря на свои руки. У него-то и связь не со всеми касаясь устанавливать получается, а тут он пытается просто настроиться на Юнги, запомнить его касание и чувствовать его на расстоянии — кажется уж слишком недостижимым. Но Чонгуку нравится чувствовать Юнги, через Юнги чувствовать себя не таким пустым, чувствовать хоть что-то, хотя бы так, но пока все впустую.       — Давай попробуем еще раз, — у Юнги уверенности и настроя раза в три больше, чем у Чонгука, и он просто пожимает плечами. Стоит ли?

***

      Чонгук касается ладони Юнги и чувствует, что все совсем плохо. Он слышит, как Намджун что-то тихо бормочет, и, если бы он Намджуна не знал, то решил бы, что он молится. Намджун — он ближе всех из них к Юнги, ближе Чонгука, наверное, даже, потому что Чонгук до сих пор не знает, какую роль играет в жизни Юнги. С ним самим-то все понятно: Юнги повлиял на него гораздо сильнее, чем он на Юнги, и Юнги ему нужен, а вот нужен ли он в ответ — вопрос больший. Юнги запросто справляется один: он большую часть жизни был один и даже сейчас пытается отгородиться от многих, кроме разве что Намджуна и, возможно, Чонгука.       И сейчас, прислушавшись, Чонгук слышит, что Намджун тихо повторяет, что это же Юнги, он выкарабкается, но, как бы ему ни хотелось в это верить, он чувствует, что это не так.       — Твою ж, блять, мать! — Чонгук поднимает голову на Сокджина, который впервые на чонгуковой памяти начинает громко материться и затем стягивает с левой руки перчатку, которую носит с последнего года в академии, со словами, что это для экстренных случаев, а случая экстреннее он не знает. Сокджин касается высвобожденной ладонью ран Юнги и словно вытягивает из них что-то, пока устало не отшатывается в сторону.       Чонгук чувствует, что стало легче — немного, но легче, и теперь без «яда», который вытащил Сокджин, раны Юнги — просто раны, которые нужно обработать. Сокджин тянется за инструментами, и Чонгук думает, что теперь слова Намджуна точно верны: Юнги выкарабкается, потому что он справлялся и с вещами похуже, но осознание того, что, несмотря на то что Юнги реалисто-пессимист, пессимизма зачастую в нем гораздо больше и он может даже не пытаться бороться. Юнги был уверен, что умрет сегодня, и теперь, когда может оказаться, что это не так, он может даже не пытаться что-то изменить, и за это Чонгук его лично убить бы готов был, если бы мог.       А потом Юнги уходит. Ждёт пару недель, чтобы восстановиться, и уходит, оставляя связь лишь с Намджуном и Хосоком и разорвав все с Чонгуком. Он благодарит Сокджина, хотя уверен, что зря это он — едва ли не впустую потратил то, что могло спасти его собственную жизнь, и Чонгука за то, что был рядом несмотря ни на что.       И Юнги уходит.       Каким бы самоотверженным он ни был, сейчас — он уверен — время быть эгоистом.       Он не хочет быть с Чонгуком: хочет жить по-своему, когда от тебя никто не зависит, когда ты не отдаёшь все, получая минимум в ответ.       Юнги не уверен, встретятся ли они когда-нибудь (вряд ли на самом деле), но он точно не останется в здесь и сейчас. Юнги хочет жить, даже если это означает оставить Чонгука в прошлом.       Юнги хочет быть своим собственным, свободным и любящим что-то ему равное, такое же свободное и красочное. Юнги хочется найти его небо, настоящее, дополняющее его море. Истинное. С которым он соединится на горизонте и будет вместе.       Юнги хочется жить.