точка отсчета до бесконечности

Иногда, чтобы избежать лишних вопросов, нам приходится — нам необходимо — скрывать свои шрамы, натягивать подобие улыбки. Люди видят твои шрамы, но им все равно. Они не видят в твоих глазах грусти. Они видят, черт, они ничего не видят. Эдди любит оставлять на своих запястьях тонкие красные полоски. Раны приятно жгут, давая понять что ты еще жив. Первый порез. Ты сидишь в ванной и слушаешь Lana Del Rey. Второй порез. Ты сидишь в ванной, а вокруг кровь. Третий порез. Ты не отдаешь себе контроль. Четвертый порез. Ты просыпаешься не дома. Психбольница. Попытка суицида. Ты лежишь на кровати, смотришь в потолок и быстрее жаждешь перейти на 4 стадию лечения. Ведь на ней тебя будут выпускать на улицу. Он не перестает резаться, нет. Он не впервые в этом заведении. И не последний раз. Эдди любит боль. Он любит когда порезы, оставляемые на ляшках, ногах чуть выше колена,  груди жгут. Он любит в 5 утра лежать, скорчившись от невыносимой боли. Он любит. Дома у парня много лезвий, ножей. Там он чувствует себя хорошо, причиняя себе боль. Люди приходят и уходят. Каспбрак привык. Привык к боли которую оставляют люди. Привык. И, в целом, парень считал, что все идет так как и должно быть. Но появился он. Ричи. Его глаза были голубые, но не напоминали зиму, лед. Глаза Тозиера напоминали море, вечно бушующее море, такое же как и его характер. Он, как ни странно, был санитаром. Каждый день, даже после выписки младшего, узнавали друг друга все больше и больше. И вот он переломный момент. Ричард, без объявления войны, приходит в гости к Каспбраку. Он, конечно, знал, что все очень плачевно, но не думал что настолько. Всюду разбросанные лезвия, затертая кровь на полу. Это все — ебаная жизнь младшего. Это все — ебаная жизнь Ричарда. Это все стало общим, лечебным и таким правильным.