Яхонтовая моя

Когда ночная мгла становится ещё более густой, а небо расцвечивается мириадами звёзд, Ника тихо крадётся в сторону комнаты Гуро, стараясь не скрипеть половицами. Под ногами промелькивает неясная тень, заставляя её вздрогнуть. Дверь открыта и из-под неё льется приглушённый свет. Гоголь быстро отворяет кусок дерева, кажущийся невероятно тяжёлым, и в горле у неё пересыхает от волнения. Яков Петрович не спит. Завтра ехать в Петербург, и отчёт в высшие инстанции пойдет основательный. Чуть сгорбившись, прищуриваясь на слабый свет свечи, он выводит пером аккуратные, витые строчки. Стоит Гоголь приоткрыть дверь, чуткий слух следователя улавливает тихий скрип и Гуро оборачивается с улыбкой к вошедшей, ставшей такой родной за последнее время. — Не спится, Ника Васильевна? Гоголь смущается и топчется на пороге, выдавливая наконец из себя тихое «Да.»  — Проходите, милая, нечего вам на холодном полу стоять. — Яков опускает взгляд и, видя босые ноги писательницы, цокает языком. — Да ещё и босиком, Ника Васильевна. Садитесь, не мерзните. — Гоголь благодарно кивает и проскальзывает в ближайшее кресло, поджимая успевшие охолодеть ноги. Гуро откладывает в сторону отчёт, справедливо решая, что власть имущие не обидятся, если он допишет его завтра, и оборачивается к Нике. Та старательно пытается не смотреть в сторону Якова и прячется под черной челкой. Следователь улыбается и, в два шага преодолевая расстояние между ним и Гоголь, отводит в сторону черные пряди. Нежно-васильковые глаза с испугом смотрят в темные, а их обладательница жмется в спинку кресла.  — Не бойтесь, Ника Васильевна, я не кусаюсь. А глаза больше не смейте прятать, такую красоту прятать грех. — Гуро наклоняется так близко к Гоголь, что писательница может почувствовать его дыхание на своей коже. Нику пугает та быстрота, с которой следователь оказался рядом с ней, а от такой неприличной близости подкашиваются ноги. И Гоголь готова благодарить Небо за то, что успела сесть. Она молчит, боясь разорвать эту «неприличность», так она хороша, но молчание становится слишком громким и поэтому неожиданно-осипшим голосом Ника выдыхает — Что же в них красивого? - Не находя ничего умнее. Гуро издает тихий смешок и ласково гладит Нику по щеке, обводя кончиками пальцев брови, глаза, спускаясь к ушной раковине, и, не прерывая поглаживания, говорит. Говорит, что глаза у Ники чище горного ручейка, голубее небес в летний полдень. Что в их глубине сокрыта неведомая сила, проблескивающая иногда, словно молния. Говорит о том, как нравятся ему Никины глаза, что в таких глазах и потонуть — благо. Гоголь внимает, а душа её млеет. Никогда и никто ещё не говорил ей таких слов. И она готова целовать Гуро пальцы за эти слова. Ника тянется под гладящую руку словно бездомный щенок, которого впервые приласкали. И писательнице хочется в это верить. Яков выводит языком узоры, которые ложатся длинными линиями или широкими мазками, оставляя горячий след, мгновенно остывающий на разгоряченной коже. На вкус Гоголь просто восхитительна, терпко-солоноватая, с нотками неясной сладости. Гуро обводит темные ареолы сосков, твердеющих от прикосновения, обхватывает губами один, вызывая громкий вздох, чуть прикусывает, слыша стон. Внизу у Ники уже давно тянет, требуя прикосновений и истекая смазкой, но Гуро не даёт ей себя трогать, заводя руки за свои плечи. Чувствуя эту точку опоры, Гоголь хватается за него, царапая кожу короткими ногтями и выстанывая на ухо возбужденное «Яковпетровичпожалуйста». Гуро сжаливается над своей, а он уверен, что Гоголь теперь его, только его и ничья больше, девочкой и проникает рукой в горячие складки лона, медленно надрачивая и обводя набухшие губки, впрочем, почти сразу же убирая руку. Гоголь обиженно охает и прижимается плотнее, елозя бедрами. В темноте не видно улыбки, но Гуро улыбается в ответ. Он кладет пальцы на губы Ники и чуть надавливает, прося открыть рот. Ника впускает терпко пахнущие пальцы на одну фалангу, проходится по ним языком, гладит, покрывая слюной и с причмокиванием облизывает целиком. Яков замирает на секунду и с тихим «Ох, Никушка» вытаскивает их, ведя руку вниз. Он специально мажет пальцами по разгоряченной коже, водит по бедру и начинает массировать вход в лоно. Гоголь вздрагивает, когда в неё входит один палец и вытягивает стон через сжатые зубы. Чувствуя, как растягиваются гладкие стенки, Гуро добавляет второй палец, а когда вводит третий, Ника уже сама насаживается, помахивая бедрами. Член Гуро ноет, требуя разрядки и следователь расстёгивает штаны, кидая их в сторону ближайшего стула. Судя по грохоту, не промахивается. Приставляя головку к пульсирующему цветку рая, Яков начинает медленно входить. Гоголь вздрагивает и разрывается от двух противоречивых желаний: отстраниться и насадиться поглубже. Вопреки её ожиданиям боли нет, есть лишь странное, но приятное ощущение заполненности. Гуро входит каждый раз под другим углом и, когда он случайно задевает какую-то точку, Гоголь выгибается под ним на кровати, захлебываясь криком наслаждения. Ей кажется, что перед глазами взорвались звёзды, что по венам вместо крови течет раскалённое железо, а сердце стучит, словно молот. Гуро ускоряется, переходя на бешеный темп, поддерживая руками Гоголь, пытающуюся подаваться ему навстречу. С громким стоном Ника кончает, истекая соками, даже не касаясь себя. Гуро в несколько толчков доводит себя до пика, едва не падая рядом с писательницей. Они оба раскрасневшиеся, покрытые бисеринками пота, перепачканные и тяжело дышащие, чувствуют себя самыми счастливыми людьми во всем мире. Гуро пересиливает слабость и тянется за платком, лежащим в кармане штанов, чудом не упавших с табуретки. Он вытирает сначала Гоголь, а потом и себя. Ника кажется полностью вымотанной, но когда Гуро привстает, чтобы кинуть платок обратно, она протягивает к нему руку, шепча: — Яков Петрович, не покидайте меня.- Следователь приобнимает её рукой, обещая, что никогда не покинет свою яхонтовую девочку, заберёт обратно в Петербург, и они будут жить вместе, что он всегда будет рядом с Никушкой и всегда будет её любить. Гоголь спокойно засыпает, прижавшись к самому дорогому человеку на свете и улыбаясь про себя во сне. В эту ночь она впервые будет спать без вытягивающих душу кошмаров. Когда Ника слышит громкий, противный шепот Оксаны «Проснись, а не то сгоришь!», она открывает глаза в совершенно пустой постели, смятой и ещё хранящей запах свежего одеколона Гуро. За окном занимается зарево пожара и слышится лязг мечей. «Яков Петрович, ну что же вы? Вы же обещали, что никогда меня не покинете! Вы же обещали… Яков Петрович…».