Сборник

Мне говорили, что на небе есть Бог, и если усердно ему молиться, со всей душой и со всем сердцем, то он может исполнить твое желание. Ложь. Сколько вечеров я читала «Отче наш», просила дать здоровья и счастья своим близким и ничего не просила для себя. Почти ничего, только самую малость. - Пусть мама больше не будет пить, пожалуйста, сделай так, чтобы моя мама больше не пила. Слова, что канут в темноту и никем не будут услышаны только потому, что там, на небе, никого нет. Я собираю вещи. Складываю дрожащими руками футболки, джинсы, белье; запихиваю в пакеты игрушки; убираю в рюкзак ночнушку и зубную щетку; укладываю полученные учебники. Вытираю мокрое лицо, отвечаю беззаботно-радостным голосом на звонок и, едва положив трубку, заливаюсь слезами. Мне больно. Там, внутри, меня рвет на части, разрывает на мелкие клочки, но я улыбаюсь. Я же сильная. Хоть и младшая, но сильная. Сестра может плакать, а я нет, я выдержу. Ведь, если я буду реветь, то кто же станет поддерживать мою сестричку? Вытаскиваю вещи в прихожую, оставляю их там и иду в ванную умываться холодной водой. - Куда собралась? – едкий, противный пьяный голос пробирается прямо к сердцу, и я упрямо сжимаю губы. Я не буду плакать. Слышу песню, вытираю руки и, полностью игнорируя вопрос, сажусь на пуфик у дверей, одевая кроссовки. - Я уже выхожу. Да, у меня много вещей, - как можно спокойней и беспечней, никто не должен знать, что я чувствую на самом деле. Дядя помогает мне все перенести и уложить в машину, я сажусь на переднее сиденье, пристегиваюсь, и растягиваю губы в улыбке: у меня все хорошо. Ночью я лежу на спине и смотрю на желтую полосу фонарного света на потолке. Я помню, как узнала об этом впервые – мне тогда влетело от старшей сестры, что я привела в гости подружку. - Ты что, не видишь, в каком она состоянии? Не видишь, что она пьяная? Тогда все внутри впервые застыло, а слезы обиды вырвались наружу: я действительно не знала. Усмехаюсь и переворачиваюсь лицом к окну. «Маленькая дурочка, еще гадала, почему у мамы такой странный голос». Потом вспоминаю истерики и слезы сестры, вспоминаю, как пыталась решать проблему мирно, разговорами. Да, отвлечь внимание мамы на себя, не дать в обиду мою старшую. «Я потерплю, я сильная, - говорила сама себе, - а у нее экзамены, ей и так тяжело». Да и характеры у нас слишком разные – я буйная, веселая и энергичная, а сестричка та еще тихоня и скромняга. Поэтому я должна ее защитить. Неправильно, да? Обычно младших защищают, но в нашем доме все кувырком, все не как у людей. И я до сих пор считаю, что все делала правильно. Но теперь я одна, сестра уехала на учебу, и её больше она не обидит. Вздыхаю и слабо улыбаюсь. Слишком слабо и слишком недолго. Не так, как обычно. Сворачиваюсь клубочком и вытираю выбежавшие слезинки, успокаиваю начинающиеся рыдания. Нельзя, все спят. Наверное, я действительно дурочка, если скрываю свою боль даже от родных, но я не могу заставить их волноваться еще и за себя. У взрослых и так много проблем, зачем еще их грузить? Я сильная, я сама справлюсь. Сейчас я умею сдерживать слезы, умею глушить рыдания. Ха-ха, как же этому не научится за такое время? Но память четко помнит, как я не выдержала. Один раз. Всего один раз, когда я разревелась, как маленькая девочка. Когда не смогла поддержать сестру, сказать, что все в порядке, ничего страшного. Когда ревела до трясучки и хриплого воя. Когда меня отпаивали успокоительным. Интересно, что тогда подумал водитель такси, который ночью отвозил нас с сестрой к тете и дяде? Все дни хожу по дому пустая, словно кукла, и лишь фальшиво улыбаюсь, когда на меня смотрят. Я не люблю, когда меня жалеют, боюсь не сдержаться и зареветь, поэтому избегаю всех разговоров о маме. Улыбаюсь и твержу, что все нормально, сбегаю от вопросов и хочу остаться одна. Мертвая. Ощущаю себя мертвой и гнилой. Грязной эгоисткой. Я не такая, какой могу показаться на первый взгляд. Не беззаботная и счастливая, не скромная и стеснительная, как в школе. На самом деле я эгоистичная и жестокая. В самом начале я пыталась справиться с новой проблемой мирно: выслушать и попытаться понять, ведь… она же мама. Затем слова, брошенные в сердцах, но навсегда запомнившиеся всем. - Я не могу видеть твою пьяную, мерзкую рожу. А потом ссоры и удары. От меня. Это ужасно, когда ты поднимаешь руку на собственную мать. Дикая ярость из-за слов, брошенных мне, застилает глаза, и все, чего хочется, это сделать обидчику так же больно, как и тебе сейчас. И я силой выпихиваю мать из комнаты, сдерживаю слезы, держа ручку двери, и слышу звук падения и оскорбления, вперемешку со всхлипами. Пусто. Пусто. Пусто. Одна пустота внутри меня. Синяки у мамы на руках и ногах от падений, которыми она тычет мне в лицо, выплевывая неслушающимся языком слова. Боль и тянущая пустота в сердце. Раз за разом, снова и снова. - Мелкая, ты чего такая грустная? – старший брат обнимает меня за плечи и улыбается. - Я не грустная, я задумчивая, - смеюсь и тоже растягиваю губы в улыбке, потом отворачиваюсь и вытираю выступившие слезы. Я привыкла искать плюсы во всем. Какой плюс из жизни с матерью, страдающей алкоголизмом? Я знаю, каково это, и не притронусь к спиртному. Никогда. И я научилась сдерживать слезы, успокаиваться практически мгновенно. Полгода живу у тети с дядей, на вопросы друзей смеюсь и отвечаю, что гощу. В такие моменты сердце на мгновение застывает. Потом начинаю скучать, все чаще думаю, что слишком жестока. Я собираю вещи под молчаливый вопрос тети: «Ты уверена?». Нет, не уверена. Но думаю, что так правильно. Я приезжаю домой в теплый весенний день и захожу в пустую квартиру. Калитка в огород открыта, и я иду туда. Мама не хочет меня видеть, она обижена. Я ее бросила. Я плачу и прошу прощения. Она обещает исправиться. Мы плачем вместе и миримся. Вечером мы смотрим фильм, смеемся и радуемся друг другу. Утром мама снова напивается. Я собираю вещи. Лето проходит странно. Я редко вижусь с друзьями, смотрю вниз с балкона и думаю о смерти. Брат спрашивает почему я говорю в нос. Это открытие. Но неважное. Прошу папу забрать меня в его семью, но он не может. В последние летние дни я собираю вещи и снова еду домой. У нас почти нет отношений мама-дочка. Для меня есть отношение я-другая женщина, которая раньше была мамой. Если бы меня попросили описать дни каким-нибудь цветом, то это был бы серый. Или черный. Много криков. Много ругани. Много алкоголя. Я стою с ножом в руке и думаю. Всего один удар – и все. Так легко. И так трусливо. Я убираю нож. У меня есть чудесные друзья и прекрасные родные, и бабушка старенькая и так часто нервничает. Меня еще ей не хватало. В этот день я понимаю, что самоубийство – самый легкий способ сдаться перед жизненными трудностями, и я никогда на него не соглашусь. Моя мама снова пьет и рассказывает мне гадости о всех членах семьи и моих друзьях. Я пытаюсь не слушать и не реагировать. Я учусь терпеть. Я больше не собираю вещи. Потому что, когда я хотела уехать, бабушка подошла и схватила меня за руку. - Не оставляй меня с ней одну. И я осталась. Теперь я сижу и смотрю на фиолетовые обои. Рыдания душат горло, а пальцы трясутся. В наушниках «Люмен». Знаешь, о чем я думаю? Что мои дети никогда не узнают, каково это – вот так сидеть и смотреть на пустую стену.