Красота

В этом мире нет по-настоящему красивых вещей. Кенни знает это по собственному опыту, он знает это из своей энергичной, бурлящей жизни. Все красивое растоптано, избито, изуродовано до неузнаваемости; оно потушено, словно пламя свечи в ночной темноте. По большей части нашим миром. Иногда — его собственными руками. Он помнит всех своих бесчисленных жертв, чьи глотки он безжалостно перерезал; он помнит, например, одну красивую леди, помнит блеск ее светлых волос, панику и снедающий ужас в ее глазах. Красива даже с кровью, капающей из ее разрезанной шеи. Но в этом мире нет места красивым вещам. — Кенни, у тебя кровь. Кенни моргает, глядя на короля. Ури смотрит на него, сосредоточив внимание на его сжатом кулаке. Он кровоточит, грубые костяшки содраны, и на многочисленных царапинах то и дело появляются красные густые капли, похожие на булькающую смолу. Кенни лишь смеется над этим. Он ничего не чувствует. — Только посмотри на это, — говорит он, сидя на просторной кровати. Кенни засовывает кровоточащую руку в свое пальто, доставая оттуда старый грязный платок. Он вытирает им кровь, грубо и невнимательно. — Это из-за… — Из-за этой сраной маленькой свиньи. По крайней мере верещал он как свинья, пока я не расправился с ним, — он завязывает платок, стараясь как можно сильнее стянуть руку. Ури молчит, и Кенни не обязательно видеть его, чтобы знать, что его лицо стало пустым и нечитаемым. — Он… страдал? Кенни все еще не смотрит на него. Он пытается перевязать свою руку, но правильно стянуть ткань не выходит, и он начинает злиться. Его мысли заняты совершенно не этим. Страдал? Его кулаки, дробящие кости и выбивающие зубы; его лезвие, стирающее бегущий нервными дорожками липкий пот с кожи, перед тем как медленно и глубоко скользнуть по чужому горлу, вызывая багровые струйки… Эта маленькая свинья, вроде как, прожила неплохую жизнь, пока жадность не заставила ее находиться там, где она не должна была. Этому мудаку никогда не нужно было бороться за каждую секунду своей жизни, ему никогда не приходилось вырывать деньги из мертвых рук или есть помои с улиц. — Не. Не страдал. Ури вздыхает. Кенни по прежнему сосредоточен на перевязке, так что все, что он слышит — это тихие движения Ури, скрип кровати и его легкие шаги. Он не волнуется, не чувствует необходимости смотреть, что делает человек в одной комнате с ним и куда собирается идти. Ему все равно, он относительно спокоен, но тут тонкая ладонь ложится на его руку. Ури встает на колени подле него, его пальцы тянутся к небрежно замотанной ткани. Кулак почти полностью закрывается от чужих пальцев. Ури смотрит на его руки, и тогда Кенни кидает в жар, адреналин зашкаливает под кожей, словно уколы тепла. Голова Ури наклонена, золото его волос струится вдоль хрупкой шеи. Его мантия белоснежна, иногда даже почти прозрачна в свете свечи; можно разглядеть формы его оттененной тонкой фигуры. Его ноги сложены в коленях, отчего видны изящные линии лодыжек. Кенни дышит тяжелее. Красиво. Он быстро отодвигается, ехидно ухмыляясь, когда Ури взглядывает на него снизу вверх. Обычно, в ответ на такие ухмылки он получает лишь страх, ужас, но Ури никогда не боялся его. Напротив, в нем бурлит, кипятится что-то особенное. Это не злость, и уж тем более не ненависть… Вожделение, словно тянущее в бездну, древнее, вызывающее желание столь отчетливое и порочное. Оно вынуждало Кенни стиснуть зубы. — Эй, Ури, давай. Избалуй меня еще больше, и я точно никогда не уйду. Ресницы Ури дрожат, светлые, пушистые и такие мягкие… Он не поднимает взгляда, но Кенни улавливает еле заметную тень улыбки на его лице. В нем будто что-то закипает, жжет, как кислота. Все горячее, все гуще. Ури отбрасывает грязную ткань в сторону и поднимает что-то тонкое на свет. Это сатин, квадрат белоснежной ткани. Ткань так нежна и изящна, что Кенни чувствует себя непривычно живым, когда она скользит по его коже. Ее края отливают золотистым, прямо как волосы Ури. Ури аккуратно складывает ткань и прикладывает ее к раненой руке. Кенни одергивает руку, его взгляд суров, но глаза будто ищут что-то. — У тебя плохая привычка стоять на коленях перед людьми, Ури. Ури устремляет взгляд вверх, его глаза полны спокойствия. Они голубые, как чертово небо, что надменно простирается над ними; как редкие драгоценности, которые Кенни окропляет кровью, когда вырывает их из корявых человеческих лап. — Кажется, я делаю это только перед тобой. Голос Ури звучит так, будто он дразнит его. Кенни все так же неподвижен, по телу разливается тревога. Пользуясь его смятением, Ури берет чужую руку в свою ладонь, невредимую и чистую, отливающую благородной белизной на свету. Кенни вглядывается, как часто это бывает, в его запястье, в то самое место на руке Ури, где должен быть шрам от его ножа. Но он не видит его. Иногда ему кажется, что его обманули. Его снедает чувство бессилия и ничтожности из-за невозможности оставить свою метку, свой след на коже короля. Но это чувство быстро проходит и сменяется чувством благодарности за то, что теперь нет нужды при каждом взгляде на него вспоминать о случившемся. Теперь его задача — сохранить Ури невредимым и чистым. Рука Ури движется медленно, плавно. Он аккуратно стягивает платок, завязывая концы нежной ткани в узелок на середине его ладони. Кенни не сопротивляется и тяжело дышит, пристально наблюдая за ним. Затем Ури легким, элегантным движением встает, и вдруг опускает свой взгляд вниз, на Кенни. С этого ракурса он может разглядеть следы страданий, истинных страданий. Темные круги под глазами от ночных кошмаров, еле заметное дрожание губ и только начавшие формироваться маленькие морщинки от усталости и стрессов. Кенни хочет потянуться к нему, дотронуться, прикоснуться к его воздушному, миниатюрному силуэту, почувствовать его пульс, чтобы знать, что он живой, настоящий. Ури подрагивает, пока стоит рядом с ним, и сердце Кенни бьется, как бешенное. Не обращая внимания на дрожь, Ури тянется к холодным пальцам Кенни, чтобы сжать их в своих. — Спасибо, — говорит он, и Кенни не понимает, за что тот благодарен. Это неважно. Он лишь сжимает пальцы Ури в ответ, довольствуясь самым малым. Но и этого слишком много для такого прожорливого маленького засранца, как он. Ури отстраняется, свет пронизывает белоснежную накидку, и Кенни видит очертания изящной фигуры. Золотистые волосы излучают легкий, будто солнечный, свет. Красиво. — Можешь остаться сегодня вечером? Кенни встает, снимает свой пиджак и отбрасывает его на спинку стула, перед тем как плюхнуться с ногами на роскошный, элегантный диван. — Ну можно. Он скрещивает руки на груди и натягивает шляпу на глаза, вслушиваясь в мягкое, размеренное дыхание Ури. Кенни смотрит на него. Свеча продолжает гореть, создавая длинные тени от всего, что находится в комнате, и Ури выглядит жертвой, преследуемой, пытаемой ими. Красиво. Кенни дотрагивается до сатина, обернутого вокруг своей руки. Его кулак сжат настолько сильно, что, несомненно, кровь течет сильнее, пропитывая нежную ткань насквозь. Его кровь грязная, порочная, она смешалась с частичкой чистокровного, благородного Ури… Кенни сжимает кулак плотнее. За всю свою жизнь Кенни сумел понять, что в этом мире нет по-настоящему красивых вещей. Все они раздавлены, разорваны на куски теми, кто обезумел от нее; используются до тех пор, пока от них не остается ничего, кроме пустой оболочки, пожираемые внешним миром. Или заражаются, разлагаются изнутри. Но когда его взгляд блуждает по телу Ури в свете свечи, он впервые радуется тому, что неправ.