Репродукция

      Он слышал рев волн, разбивавшихся о риф, и думал: хорошо бы написать это. Он лежал и смотрел в небо, где ничего не было, кроме восточного ветра, а четыре пули покоились у него в застегнутом кармашке для мелочи. Он знал, что в них весь оставшийся смысл его жизни.       Песок под спиной был сухой и горячий, но мягко струящийся и удобно принимающий его тело. После изнурительного заплыва в волнующейся воде мыса лежать, расслабленно и неподвижно раскинув ноги и руки, было блаженством. Разогретый полуденным солнцем ветер сдувал с его тела последние капли влаги и трепал волосы. Анхель Ривас, прищурившись, наблюдал за торопливым нестройным маршем редких ватных клочков по голубому полотну. Он так давно ничего не писал в своё удовольствие. Отгонял от себя приливы вдохновения, полагая, что не имел времени и возможности опустошить голову и занять пальцы кистью. Когда его взяли на должность искусствоведа-оценщика в музее Прадо, эксперта во фламандском примитивизме, Анхель затолкал пустые и уже расчерченные первыми набросками холсты в щель за массивным пыльным диваном — подальше от вездесущих фломастеров сына и грустного взгляда жены — и ни разу оттуда не доставал. Сейчас же ему вдруг неотложно остро захотелось окунуть кисть в мерцающую горошину голубой краски и неровными, резкими мазками очертить силуэт облака.       Он отчетливо помнил — словно заново чувствовал — стягивающее ощущение высыхающего на пальцах акрила; вместо соленого влажного воздуха он вдыхал насыщенный маслянистый аромат, заполнявший его тесный кабинет в жаркие, солнечные дни. На месте мелкого теплого песка под ладонью мерещилась шероховатая рельефность чистого полотна. Шелест волн постепенно затихал в его голове, уступая место негромкому уютному перестуку деревянных тонких рукоятей в заляпанной стеклянной банке, служащей подставкой для кистей. Впервые за последние несколько месяцев Анхель Ривас почти поверил, что снова сможет любить — и творить — искусство.       Впервые за последние несколько месяцев у него на очень короткое мгновение почти перестало щемить за ребрами. Оттолкнувшись локтями, Анхель резко сел. В небольшом кармане с едва слышным металлическим звоном перекатились четыре пули. Он приехал сюда не за этим: не за вдохновением и возрождением былого хобби. Он приехал на побережье Мурсии за отмщением и не собирался поддаваться этой замаскировавшейся пугливой нерешительности.       Полиция оказалась бесполезной. Анхель нарисовал им три детально точных портрета убийц и предоставил наиболее полный — на какой вообще был способен — список людей, знавших о выполняемой им на дому работе, предполагающих ценность исследуемого им полотна и, возможно, заинтересованных в приобретении его в свою коллекцию. Но полиция ничего не сделала. У них не было улик и подозреваемых, а так — и готовности довести расследование до логичного завершения. И вот теперь Ривас был вынужден сам вершить правосудие.       Он сидел на узкой полосе непопулярного городского пляжа, зажатого между тихо наплывающими на песок волнами, замедленными и успокоенными тянувшимся параллельно берегу рифом, и набережной, вдоль которой сонные и медлительные под палящим солнцем отдыхающие перетекали от одной открытой площадки ресторана к другой. Трое его будущих жертв с завидной ежедневной регулярностью и пунктуальностью неспешно обедали в том же заведении, сопровождая трапезу несколькими запотевшими бокалами холодного пива. Анхель знал о них всё: имена, возраст, когда приехали в Агилас и где поселились, сколько времени отводили на дневной сон, где предпочитали дайвить и где напивались по вечерам.       Он выслеживал их долго и скрупулезно, тщательно проверяя всю новую информацию, предавая нещадной критике все свои предположения и подозрения, основательно и детально вырабатывая план. Ему казалось, он рассчитал всё верно. Он взял в длительную аренду небольшую яхту, которая теперь стояла на якоре в некотором отдалении от Агилас, и от неё к городу и обратно он добирался вплавь. Тут он почти не светился: не заселялся в отели, не расплачивался отслеживаемой картой — только наличными, не показывался в испещренных камерами — наблюдения или фотоаппаратами отдыхающих — местах. Анхель снял яхту на Ибице и имел там алиби, весьма прочное, купленное у относительно надежного в этом отношении проныры. В Мадриде он сообщил родным и многим друзьям о том, что отправлялся на курортный остров, придти в себя и отвлечься. Ривас полагал, что сделал всё, чтобы его здесь как бы и не было. Если каким-то невероятно проницательным образом полиция свяжет смерть трех дайверов, в свободное от погружений время промышляющих грабежом и убийствами, с ним, доказать ничего не сможет.       Анхель отряхнул с ладоней песок и оглянулся. Здешние ландшафты уместились бы в пастельно-сдержанный пейзаж: глубокая синева неспокойной воды, серо-пшеничные невысокие скалы, ясное небо, вдали исполосованное тающими белесыми линиями следов реактивных самолетов, подрагивающие в неясном мираже горячего воздуха далекие белые строения прибережных отелей. В любое другое время он мог бы искренне наслаждаться здешней скупой красотой. Вероятно, мог бы даже написать одну или несколько картин — не карандашные зарисовки в тетради, а настоящие акварельные наслоения на полноразмерных холстах. Но Ривас оказался здесь лишь для одного дела, столь простого в формулировке и сложного в выполнении — убийства. Точнее, трех безапелляционно хладнокровных убийств.       Полотно, до недавнего времени находившееся в скромной личной коллекции одного семейства из Барселоны, попало в руки Анхеля Риваса как объект дружеского одолжения, символически оплачиваемой частной экспертизы. Это была незавершенная репродукция одной из поздних работ Бермехо, по предварительной оценке самого Анхеля датируемая серединой или концом семнадцатого века. Копия, вероятно, создавалась в одной из барселонских мастерских как продукт обучения, и очевидно для невооруженного глаза не являлась точным отражением оригинала, но была весьма недурной и имеющей определенную — довольно высокую — культурную и денежную ценность. Картина предполагалась для продажи на аукционе, и от Риваса требовалось лишь определить время создания и особенности и назвать приблизительную стоимость. На третьи сутки пребывания репродукции в квартире Анхеля — ночью аккурат накануне выходных, когда он намеревался всерьез взяться за изучение — её выкрали.       Похоже, — и сам Ривас, и полиция в периоды создания видимости бурной следственной деятельности сходились на этом предположении — трое пробравшихся в квартиру намеревались лишь схватить полотно и тихо уйти. Но глубокой ночью жене Анхеля не спалось, и грабители натолкнулись на неё, притаившуюся у приоткрытой двери детской комнаты. Они попытались схватить её и ударить, но этой возней разбудили ребенка. Их двоих — жену и сына Анхеля Риваса — застрелили безапелляционно быстро и необратимо прицельно; убили прежде, чем он успел добежать. Трое воров бросились наутек, предоставив Анхелю в парализующем ужасе сбивчиво вызывать скорую и полицию, сотрясаясь в беззвучных рыданиях над окровавленными телами своей семьи.       Оттягивающие приятной, надежной тяжестью карман четыре пули были уготовлены лишившим его жизнь радости и смысла — иного, отличительного от яростного стремления отомстить. По одной каждому причастному: троим исполнителям и одному информатору, наведшему падких на легкие деньги дайверов на его дом. Эти свинцовые цилиндры превратились в ведомый Анхеля маяк, в бережно хранимый при себе талисман, в холодную металлическую гладь его намерения наказать виновных. Он прислушивался к мелодичному переливу волн и не знал, что будет делать, когда закончит, когда материальное воплощение причин его существования — четыре небольших патрона — будут успешно отстреляны. Но не беспокоился по этому поводу.       Ветер менял направление. Восточный, гнавший соленый влажный бриз сменился западным, сухим и горячим, острым, как песок. Анхель Ривас встал и обернулся. По выложенной пыльной брусчаткой набережной с расслабленной ленцой шагало трое мужчин.