My Shooting Star...

Антона постоянно окружали люди. Много людей. И на руках у большинства виднелись особые метки. У кого-то они были на запястьях, медленно переходя на тыльную сторону ладони, у кого-то они тянулись по всей длине рук замысловатыми узорами, обвивая её красивыми тонкими линиями, а у кого-то их не было. Антон видел много людей в своей жизни, молодых и старых, умных и глупых, красивых и не очень, и у большинства из них уже была своя сила, своя особая метка. Идя по улице, парень удивлялся, видя у 10-15-летних детей свои метки, удивлялся, что в таком юном возрасте они уже нашли своё счастье. Шастуна это радовало, потому что он не хотел, чтобы люди были одинокими, такими, как он сам. Антону уже минуло 25 лет, а он всё так до сих пор и не нашёл своего соулмейта, не получил особую метку. У него было всё и ничего одновременно. Пока метки не было, он был свободен, мог делать что хотел, мог идти куда душа пожелает, но в одно место ход ему закрыт навсегда, в дом Арсения, его коллеги по работе и по совместительству лучшего друга. Антон страдал. Так часто хотелось в один из дождливых дней зарыться в тёплые объятия его человека, вдохнуть запах его волос, и на долгие часы залипнуть, всё рассматривая красивые синие глаза. В них словно отражалось само море, Арсений и сам был как море. Такой же переменчивый, такой же вспыльчивый, но весёлый и добрый. В глазах Арсения можно было утонуть, и Антон бы без всяких колебаний отдался бы этой лазуритовой бездне. А ещё глаза Арсения ассоциировались у Антона с зимой, с холодным, белым, лёгким снегом. Зима ведь на самом деле не такая холодная, как её все видят. Всё время зима дарила нам прекрасные подарки, которые мы попросту не замечали. Празднование весны хорошо, ведь можно наконец увидеть изумрудную зелень травы, только-только пробившуюся сквозь толстый слой снега, узреть прекрасные первые цветы – подснежники, наконец услышать первое пение птиц, ощутить на своём лице лёгкий, приятный, нежный, но всё ещё прохладный ветерок. Зима тоже не так уж и плоха, ведь тоже дарит свои подарки. Она может быть холодной, тёмной, но это не значит, что в ней нет ничего хорошего, это не значит, что она бесполезна. Возможно, она такая грустная и холодная потому, что её не любят? Знаете, как мы, увидев падающую звезду, спешим загадать желание? А что, если загадывать желания не звёздам, а мягкому белоснежному снегу, медленно падающему с небес поздним вечером и так красиво освещаемому уличными фонарями? Все времена года по-своему прекрасны, у нас уже есть счастливая весна, и лето, и осень, разве не может и зима быть счастливой? Она зачастую кажется бесполезной, но она важна, так же как важны и другие времена года, так же, как важен всему живому кислород. Зима дарит нам много прекрасного, много счастливых мгновений, но все почему-то всё равно недооценивают зиму, не любят, ненавидят. Может быть, если бы её любили, она была бы более мягкой и тёплой? Антон ещё в первую встречу заметил, что Арсений очень много улыбается и шутит не только на сцене, но и за кулисами, в своей обычной повседневной жизни, из-за чего вокруг глаз у него были по-своему милые морщинки. Арсений лучился светом и энергией, готовый поделиться ими со всем миром. На самом деле всё должно было случиться ещё во время их первого рукопожатия. Антона словно бы прошибло током, когда он впервые коснулся Арсения, и если говорить по виду, не только его. В этот момент Антон словно бы ожил, вынырнул из бесконечной тьмы, в которой жил последние 7 лет. Его счастье было так близко, но одновременно так далеко. Но как и всегда бывало в его жизни было одно маленькое «но»: на их руках по-прежнему не было меток, не было даже намёка на них. Вместе с осознанием того факта, что он всю оставшуюся жизнь проведёт в одиночестве, пришла боль в солнечном сплетении. Именно в этот момент Антон понял, какая же Судьба сука. Все окружающие Антона люди уже открыли и развили свой дар. Как Паша, например, облает способностью управлять молниями и иногда демонстрирует это на шоу, или как Серый, обладающий способностью перемещаться во времени на 5-10 минут в прошлое или будущее и способный отматывать время назад для неодушевлённых предметов. Все они уже нашли своего соулмейта, все, кроме него. Антон, сколько ни присматривался, сколько ни старался, всё никак не мог заметить, как-нибудь поймать Арсения с его половинкой, и это одновременно и радовало, и огорчало. Порой Антон на полном серьёзе хотел выйти в окно, только угадайте, кто постоянно препятствовал этому, даже не задумываясь о том, что спасает человеку жизнь уже в 4-й раз? *** —А теперь шокеры!—радостно произнёс ведущий, в своей привычной манере растягивая последнюю букву этого слова.-Участвуют Арсений Попов и Антон Шастун, а пока они готовятся, я объясню вам правила. Парни, поднявшись со своих мест, ушли за кулисы в гримёрку. Минут через 15, наконец переодевшись, актёры стали выходить из гримёрки. То, что произошло в следующий момент, на несколько минут выбило Антона из колеи. Арсений, шедший впереди Антона, резко развернувшись, схватил его за запястье. Актёры остановились посреди коридора. —Шаст, ты как?— наконец, подняв на парня взгляд, Антон увидел беспокойство, плещущееся в его глазах. —Нормально, к чему такие вопросы?—Антон попытался придать голосу обычное спокойствие и некоторое веселье, с чем у него уже как пол года были проблемы. —Ты себя в последнюю неделю видел? Ходишь бледный, как Смерть, круги под глазами, которые тебе по пол часа замазывают всякой дрянью перед записью. Что у тебя случилось? —Я же сказал, что всё нормально.—с раздражением ответил актёр. Опустив взгляд на руку Арсения, сжимающую его запястье, Антон похолодел. Он увидел метку Арсения. Двенадцать снежинок, словно бы выведенных рукой искусного мастера, сейчас украшали запястье парня. Это была магия холода, один из самых сильных её видов. Теперь было понятно, почему он, когда гуляет с нами зимой, одевается так легко. Внутри Антона словно затянулся тугой узел. Внутренний голос, словно бы желая ещё больше добить парня, не переставая, твердил: «У него уже есть магия, у него уже есть соулмейт, он тебя уже никогда не полюбит». Боль, казалось бы, затихшая минуту назад, вспыхнула с новой силой, словно бы выжигая его изнутри. Парень пошатнулся, но успев прислониться к стене, удержался на ногах. —Тох? —Всё в порядке.—отрезал парень. Немного оттолкнувшись от стены, с трудом удержавшись на ногах, Антон, натянув улыбку, вышел на сцену. Настроение стремительно шло нахуй. Во время всей импровизации Паша нещадно херачил парней током, порой отпуская шуточки по поводу тупости актёров. Как ни странно, но такая импровизация помогала на время забыть почти обо всём: о боли, которая, как кажется, выжигала парня изнутри, об Арсении, любить которого было глупо, не покидало лишь чувство пустоты внутри, словно бы Антон падал в чёрную бездну без конца и края. Когда импровизация было окончена, парни с облегчением сняли с себя шокеры, вытирая мокрые от пота лбы, попутно с этим уходя в гримёрку, где, наскоро переодевшись, снова вышли на сцену окончательно попрощаться с народом. Чуть было поднявшееся настроение снова упало, а боль поспешило снова занять «своё место». Всё стало как обычно. Пока все его друзья веселились, Антон наблюдал за ними, внешне веселясь вместе с ними, но внутри изнывая от боли и желания просто одним точным надрезом прекратить это всё. Почему, думаете, запястья Шастуна всегда были унизаны всевозможными браслетами, а тонкие длинные пальцы – кольцами? Да, Антон уже пытался вскрыть себе вены, но всякий раз его что-то спасало: все его порезы моментально, словно по волшебству, затягивались, оставляя после себя шрамы, которые парень так тщательно скрывал. —Парни, не расходитесь, задержитесь на пару минут, надо обсудить кое-какие дела. —крикнул вслед импровизаторам Паша, уже находясь за кулисами. Антон его не слышал, он не слышал уже никого, твёрдым шагом направляясь в гримёрку. В голове словно бы бил набатом колокол, казалось, выходя за рамки разумного. От простреливающей виски боли он не может даже сфокусировать взгляд. В солнечном сплетении тугим узлом затягивалась боль, сжимая, словно бы, перемалывая внутренности, принося неимоверные страдания. В глазах скопились слёзы, медленно стекая по щекам. Антон сейчас хотел одного: перерезать себе горло, только бы это закончилось, только бы эта боль, сияющая сиреневым светом, прекратилась, чтобы, наконец, распался этот клубок боли. Он уже давно представлял себе, как острое лезвие ножа перерезает его горло. —Эй! Шастун!- крикнул несколько растерянный ведущий вслед Антону, стремительно удаляющемуся в свою гримёрку. В глазах парня плясали искры гнева, а сам он чуть ли не корчился от боли и с трудом сдерживался, чтобы не упасть на пол прямо здесь. —Отъебитесь все от меня!—в сердцах так же громко ответил Антон, буквально вваливаясь в помещение и спешно захлопывая за собой дверь. Он больше не мог терпеть. Эта боль, словно тебя протыкают тысячью раскалённых игл в грудь, постепенно, день за днём увеличивалась, перейдя от простого безобидного покалывания до нестерпимой, адской боли. Не сдержавшись, парень ударил по стене кулаком. Внутри словно бы что-то оборвалось. Антон чувствовал, как боль, давно засевшая у него в груди, почти уже ставшая привычной, стала уходить, а на её место пришёл долгожданный покой. Парень чувствовал, как его всего, как всё его тело, каждый атом его существования пронзали тонкие крепкие нити, опутывая его словно кокон, защищая от всего плохого. Он чувствовал, как по его венам течёт неведомая ему сила наполняя его жизнью, ощущением, сравнимым только с перерождением, когда ты всё ещё чист, невинен, красив. Антон впервые в жизни испытал настоящий покой. Открыв глаза, парень сощурился. От его тела исходило яркое светло-сиреневое сияние, он был похож на маленькое солнышко в кромешной тьме помещения. Время для Антона замедлилось, он словно в тумане слышал топот ног за дверью. В следующий момент произошло то, чего по идее быть не могло. От Антона во все стороны расходились волны энергии, уничтожая всё на своём пути. Это был самый настоящий взрыв, и Антон был его центром. Когда всё закончилось, Антон обнаружил себя сидящим на полу, облокачиваясь на стену. Дверь гримёрки с грохотом распахнулась, являя взору парня четырёх шокированных импровизаторов. —Охуеть…—раздался голос одного из актёров, более-менее пришедшего в себя. Правое запястье немного кольнуло. Взглянув на него, импровизатор увидел, как крупные красивые звёзды проявляются на коже, как они мягко сияют, обвивают запястье, медленно вытягиваясь красивым узором, идущим вверх по руке и оканчивающимся на предплечье. Сияние узора медленно угасает, оставляя после себя красивый рисунок. Дабы убедиться, что это не сон, парень с замирающим дыханием провёл по нему рукой. Метка не исчезла, лишь немного засияла от прикосновения, подтверждая, что это не иллюзия его больного воображения, что она, что вот это всё, настоящее. Оторвавшись от минутного созерцания своей метки, парень, наконец, взглянул на друзей. Они были в замешательстве, им было страшно. Страх нельзя было прочитать по лицу, их с головой выдавали глаза, ведь, как говорят, глаза – зеркало души? Парень, вскочив на ноги, стремительно выскочил из гримёрки, без труда пробежав мимо ошалевших импровизаторов. Антон стремился как можно скорее покинуть помещение, а после и здание. Он и сам был напуган, ведь понимание того, что он может навредить людям, которых любит и с которыми дружит, убивало его. Антон не хотел вредить никому, особенно Арсу, особенно ему, ведь даже при осознании, что у него уже появилась его родственная душа, он, к большому своему сожалению, не перестал любить его. Парень не помнил, как оказался на улице, хотя единственное, что он помнил, было то, как Арсений пытался его остановить, и Антон, сделав замысловатый, неизвестный ему жест руками, с силой откинул его от себя, пригвоздив к стене, между ними вспыхнула яркая сиреневая черта, не давая никому приблизиться к импровизатору. Оказавшись на улице, Антон побежал. Сейчас ему было глубоко всё равно, куда идти, что с ним могло случиться в такое позднее время, ему было теперь всё равно. Он пытался убежать от себя, раз за разом попадая на то, что сделать этого не выйдет. Он был опустошён, ведь сам факт того, что он напал на Арсения, причинял ему боль, не физическую, душевную, это было во сто крат больнее. Импровизатор очнулся лишь тогда, когда, по непонятным ему причинам, оказался возле своего дома. Медленно поднявшись по лестнице, он вошёл в свою двушку, служившую ему пристанищем во время съёмок. Не включая свет, Антон пошёл в свою комнату. В голове роились разного рода мысли, он боялся реакции друзей на его неожиданное действие, сам того не желая, представлял себе разные сценарии, развития событий, и исход каждого был всё хуже и хуже. Более не имея сил стоять, парень съехал по стене на пол, на которую облокотился ранее. Обхватив колени руками, он уткнулся в них лицом. Слёзы, которые так давно Антон держал в себе, которым не давал волю, наконец, хлынули из его глаз. Сначала было очень горько, больно, словно бы невидимый зверь рвал его душу когтями, а потом настало безразличие, такое, что хотелось вздёрнуться. Слёзы катились по его щекам, не было ни всхлипов, но рыданий. Вокруг него стояла кристальная тишина. Тишину разрезал какой-то звук. Прислушавшись, Антон сообразил, что с этим звуком обычно поворачивается ключ в замочную скважину. Он даже успел предположить и обрадоваться, что это воры и они его убьют, наконец прекратят его страдания. Человек, зайдя в квартиру и включив свет, тихо направился к нужной комнате. Приоткрыв дверь, в помещение проникла тонкая полоска света. —Тох, убавь свой свет. —шёпотом попросил человек, в котором он узнал Арсения. Подняв голову, он увидел Арса, оглядывающегося по сторонам и сильно щурившегося. Сначала Антон не понял причины такого поведения, только через секунд десять до него дошло: все предметы в комнате парили, объятые слабым сиреневым сиянием, а сам он светился, словно лампочка. —Не могу. Я не знаю, как. —импровизатор не лгал. Антон действительно не знал, как прекратить всё это, и как он это вообще сделал. Неуверенно пройдя в комнату, Арсений опустился рядом с парнем, садясь в такую же позу, что и он. Антон поспешил опустить голову. Он не хотел, чтобы Арсений, тот, кого Антон любит больше жизни, видел его таким: разбитым, сломленным. Сейчас Антон был больше похож на психа с мощной силой, нежели чем на доброго волшебника, каким выглядел в глазах людей. —Антон. Что с тобой в последнее время происходит? —парень с удивлением отметил, что голос Арсения был… уставшим? Антон бы ни за что не поверил, если бы мельком снова не поглядел на друга… А на друга ли? —Ничего. —Антон не горел желанием раскрывать всего себя в такой момент, не хотел выплёскивать на дорогого ему человека всю ту горечь, ту боль, что отравляла его уже целых пол года. —Ничего? Тох, вот что я тебе скажу: ты совершенно не умеешь лгать. —парню на краткий миг показалось, что Арсению даже понравилось такое утверждение, Антона же, напротив, оно разозлило. Последние попытки успокоиться ни к чему не привели. —Да ничего не случилось! —рявкнул парень, вскочив на ноги и принявшись мерить шагами и так не слишком уж и большую комнату. Арсений невольно подался назад, упёршись в холодную стену. —Ты сам что, не видишь, не понимаешь?! Ну хотя конечно, куда мне до вас! Ходишь тут такой всегда дохуя невозмутимый, причём нихуя не замечаешь, —на этом слове Антон живописно махнул правой рукой. —нихуя не видишь, нихуя блять не знаешь! —парень снова взмахнул рукой, чуть не заехав Арсению по лицу. —Ты спрашиваешь меня, всё ли в порядке?! Да нихуя не в порядке! Как последний мудак блять, угораздило же меня влюбиться в тебя по самые гланды! Влюбиться в того, кому я нахуй не нужен! —импровизатор снова ударил по стене кулаком. Все предметы, висевшие в воздухе, разом упали, а сияние вокруг Антона исчезло, будто бы его и не было. —В того, у кого уже есть родственная душа! Сегодня проявилась эта метка, этот чёртов дар, а я даже не представляю, на кого у меня такая реакция! Кто блять смог бы полюбить такую худоёбину?! Да никто, совершенно никто! —Антон, наконец, замолчал, переводя дух после такой длинной речи. Переведя глаза на Арсения, парень отметил, что его речь возымела не слабое такое действие на него, ибо он уже с минуту просто сидел и растерянно хлопал глазами, переваривая сказанное. Антон отвернулся от него, подойдя к стене и утыкаясь в неё лбом. Он ждал чего угодно: что Арсений прямо сейчас развернётся и уйдёт, что начнёт успокаивать, делая всё только хуже, или разразится гневной тирадой типа «думаешь, одному тебе трудно?» и т.д.. Антон ожидал всего, но только не того, что Арсений просто подойдёт сзади и обнимет его. Просто так. Без слов. Это ощущалось не как жалость, скорее, как утешение. —Тош, ты идиот. —прошептал импровизатор, опаляя кожу Антона горячим дыханием. —Что? —голос парня звучал непривычно тихо и хрипло, учитывая развернувшееся тут пару минут назад действо. —Позволь мне кое-что тебе показать. —обойдя Антона, Арсений, взяв его лицо в ладони, приблизился и поцеловал, проникая своим языком в его рот, исследуя каждый его сантиметр, посасывая нижнюю губу. Отстранившись (что стало для Антона разочарованием), он задрал рукав своей рубашки, показывая свою метку. Снежинки светились мягким голубым светом. Антон с трепетом посмотрел на свою руку. Его метка тоже сияла, красивым сиреневым светом. Он не знал, что сказать. Через пару минут он, с трудом, всё-таки смог говорить. Слишком велико было потрясение. —Так всё-таки, мы соулмейты. —наконец, заключил Антон. —Наконец-таки до тебя это дошло! —Так ты знал? —набросился Антон на Арсения. Ну действительно! Если знал, то и сказать бы, гад, мог! —Я догадывался. —уклончиво ответил Арсений. —Но если мы соулмейты, —парень сделал на этом моменте паузу. —то почему моя метка появилась только сейчас, а твоя ещё пол года назад после нашего знакомства? —Потому что твоя сила – магия в прямом её значении. Такая сила даётся не просто так, и если она выбрала тебя, то должна была проверить, достоин ли ты её. Она отличается от моей, или, к примеру, Пашиной или Ляси тем, что такая магия в какой-то степени живая и разумная. Ты должен был доказать, что достоин её, что не убьёшься раньше времени. —наконец, закончил Арсений, выразительно посмотрев на Антона. —Так всё это время ты знал… —Что тебе очень сильно больно? Да, знал. Я не мог это остановить, и ты сам понимаешь. —Как ты узнал, что твой соулмейт именно я? —А разве мог быть кто-то другой? Тош, ты этого не знаешь, но только рядом с тобой мне внезапно стало так холодно, как никогда в жизни не было, а потом пришло тепло. А на утро появилась метка. Я даже не знаю, кто бы это мог быть? —парень, саркастично произнеся это, развёл руками, будто смеясь. —Действительно. —Антон неловко почесал голову, садясь на кровать. Арсений тоже опустился рядом со своим избранным. —Слушай, прости меня за тот всплеск… Я даже не помню, как всё было то толком. Я сильно тебя… поломал? —Не очень, Димка меня подлатал, так что за меня можешь не беспокоиться, а вот за свою гримёрку можешь начинать прямо сейчас. Ты её начисто снёс, так что и восстанавливать будешь сам. Серёга, конечно, что-то постарался сделать, но основная работа на тебе. Его магия Времени, конечно, сильна, но не до такой же степени, чтобы отмотать время назад для каждого предмета. —Восстановлю, не сомневайся. —парень впервые за эти пол года так беспечно усмехнулся. На его плечах больше не было той боли, лишь спокойствие, и ощущение того, как внутри него мечется, наполняет его жизнью, его магия. Это ощущать было воистину приятно. —Таких вспышек больше не предвидится, по крайней мере в ближайшее время. —Уж поверь, ещё как предвидится. Твоя магия со временем будет расти, и ей надо будет… подготавливать тебя к этому. Это самая неизученная и нестабильная на это время сила. Но по крайней мере эти вспышки, всё это, мы будем переживать вместе. —рука Арсения опустилась на поясницу Антона, вызвав у последнего волну тепла и нежности. —Спасибо. А откуда ты столько знаешь о таком роде магии? —Антон прищурился. —У меня бабушка им обладала, многое о нём рассказывала из того, что пережила с магией сама. Так сказать, делилась опытом на всякий случай. —Арсений усмехнулся, приобнимая Антона. —Расскажешь мне больше? —импровизатор, сократив расстояние между ними, прошептал это прямо в губы Арсения. —Обязательно, как-нибудь в другой раз…