Это я всегда был дураком

      Видеть, как Цзянь, прихватив подушку и одеяло, уходит, почему-то очень тяжело. Тяжело знать, что Цзянь, скорее всего, будет лежать там, на диване, в одиночестве, и тихо плакать, стараясь, чтобы Чжань не услышал. Тяжело знать, что Цзяню больно, и причиной является сам Чжань.       Чжань знает, что не в первый раз причиняет другу боль и даже заставляет плакать. Почему он это делает? Ответ на этот вопрос долго лежал на поверхности, но Чжань упорно пытался его не замечать. Ведь кто захочет признаться самому себе, что любит лучшего друга, к тому же парня?       Да, сначала Чжань и правда не чувствовал того же, что и Цзянь. Тогда было легче, хоть все же непросто держать дистанцию, не позволять Цзяню лишнего, отводить взгляд и стараться не замечать терзаний друга. Но со временем, с каждым пойманным влюбленным взглядом, с каждым «случайным» прикосновением Цзяня внутри разгоралось какое-то чувство. Сначала лёгкое и ненавязчивое, едва уловимое, а позже — сильное, такое, что нельзя скрыть от себя самого. Тогда Чжань наконец понял, что влюблен в Цзяня. Он понял это в тот вечер, когда пьяный Цзянь, завалившись на него, расплакался. Внутри все разрывалось от вида слез Цзяня. Но Чжань ничего не сказал. Он боялся и боится до сих пор. Боится что-то менять, боится самого этого чувства внутри. Что, если все это неправильно?       Чжань вдруг почувствовал себя самым мерзким трусом на свете. Самый близкий, самый искренний, самый важный на свете человек признался ему в любви, он сейчас в соседней комнате, совсем один, а Чжань сидит здесь и ничего не делает. От осознания того, как сложно было Цзяню признаться, сердце обливается кровью. Ему ведь тоже было страшно, наверное, даже страшнее, чем Чжань может себе представить.       Чжань зашёл в гостиную и опустился на колени перед диваном. При виде раскрасневшегося Цзяня, которого лишь несколько секунд отделяли от того, чтобы разрыдаться в подушку, Чжань не выдержал и мягко коснулся волос друга. Что-то очень важное происходит в эту секунду между ними, пока Чжань приближается к его лицу и прижимается теплыми губами к виску. — Я знаю.       Сейчас не столь важно, поймет ли Цзянь смысл этих слов. Важно лишь то, что Чжань больше не причинит ему боли.       Перед глазами Цзяня туман, он уже не замечает, как отключается. Пока сознание даёт сбой, а реальность расплывается перед его глазами, Цзянь успевает ощутить, как теплые сильные руки подхватывают его с дивана, а боль, все время сковывавшая его сердце, отступает.       Уже в комнате, укладывая друга в кровать, Чжань наконец замечает, как же красив Цзянь И. Его тонкие черты лица, обрамляемые прохладным лунным светом, сейчас кажутся самым прекрасным, что Чжань когда-либо видел в своей жизни. Ему стыдно, горько и больно от того, что пришлось терпеть Цзяню из-за него. Сейчас Цзянь абсолютно беззащитный, такой хрупкий и трогательный, ведь во сне невозможно натянуть маску веселья и перевести все происходящее в шутку.       Мягко приобнять друга уже недостаточно. Прижать его крепко к себе, перехватывая поперек талии со спины, жадно втянуть аромат его волос, уткнуться носом в загривок. Хочется согреть его, уберечь от всего на свете. — Прости меня, Цзянь И, — тихим шепотом нарушает тишину Чжань, — Это не ты дурак. Это я всегда был дураком.