"За что они меня так любят?.." или "Меланхолия Ловкача".

Кап. Кап. Кап. Так редкие крупинки воды, стремительно падая, разбиваются о грубую черепицу. До моих ушей долетают их приглушённые предсмертные вскрики. Какая жестокая погибель! Мои губы растягиваются в привычной ухмылке. Я люблю дождь. Мой слух радует эта мелодия маленькой нелепой Смерти. В такие моменты я обыкновенно опускаюсь в мягкое кресло, обтянутое бордовой как венозная кровь кожей, откидываю голову назад и начинаю настукивать пальцами ритм по туго набитым подлокотникам. Голоса капель и барабанный аккомпанемент, вылетающий из под моих пальцев, сливаются в одно целое и я предаюсь приятному забвению… Собственно, этим я и собирался заняться. Но мне помешали. — Ловкач крут! Ловкач супер! Я люблю Ловкача! Этот звонкий, я бы даже сказал, режущий слух голос нельзя было спутать ни с каким другим. Отвратительное сопровождение к славной мелодии дождя! Нехотя подхожу к окну, обрамлённому чудесной рамой из самаркандского древа, отворяю его и лениво растягивая буквы, выкрикиваю: — Юная леди, я, кажется, велел вам не приближаться к моему дому ближе, чем на сто метров. — Запреты — ничто для пламенной, страстной любви! Эти слова прозвучали из уст Бенджамины с такой уверенностью, что мне даже стало смешно. Наивная девчонка! — Бенджи, милая моя, Бенджи, — притворно-грустно вздохнул я, покачав головой. Спроваживать навязчивую девушку было неприятным и уже порядком наскучившим занятием. — Если ты действительно любишь меня, то уйдёшь отсюда на счёт три... — короткая, волнительная пауза и жестокое. — Навсегда-а, — набрав в грудь воздух, я начал отсчёт. — Раз… Снова пауза. Долгая и мучительная. Девушка стоит в растерянности, её руки нервно теребят платье. Но её метания ни капли меня не волнуют. — Два! — громогласно объявляю я. — Ловкач! — в крике Бенджамины столько отчаяния, что любой бы сжалился. Но не я. Моё сердце давно стало глухо к чужим крикам. — Три! Стража, поганку схвати! Мои верные солдаты слушаются меня бесприкословно. Точнее сказать, они больше верны немалым деньгам, которые получают из моего кошелька. Бенджамина ожесточённо сопротивляется, размахивает руками подобно мельнице и яростно пинается. Жалкое зрелище. Я предпочитаю отказаться от его созерцания и с грохотом захлопываю ставни. — Ловкач, я люблю тебя! — вновь доносится до моих несчастных ушей крик безумной фанатки, который звучит уже откуда-то издалека. Это становится последней каплей. Мною внезапно овладевает злость, нет, настоящая ярость. Я вначале не мог найти причины. Резко падаю в кресло, кладу ногу на ногу и нервно кручу носком правой ноги. — Любите вы меня! — сказанная мною фраза похожа на шипение змеи, которой наступили на хвост. — За что меня любить? Этот вопрос оказался неожиданным для меня самого. Мне никогда не приходилось задавать его себе. Ответ, казалось, был очевиден, но я отмахнулся от него, осознавая всю его банальность и поверхностность. Глупый вопрос! Он подействовал на меня как вспышка молнии и я, вскочив с кресла как ужаленный, начал мерить комнату широкими шагами. Действительно, за что? За огромное состояние, нажитое чужими бедами? Нет, от этого фанатею только сам я, остальные же – осуждают и ненавидят. Как будто сами при первой возможности не стараются поживиться за чужой счёт. За меркантильность по отношению к любому, кто находится со мою рядом? Позвольте, мы все понемногу этим грешим, пусть и тщательно пытаемся скрыть наши чёрные помыслы. А за то, что его используют, спасибо не скажет ни один человек. Какая уж тут любовь? За эгоизм ли – ведь он так моден нынче… За зло, которым неизменно пропитано каждое моё действие, даже такое незначительное как льстивый разговор с юной девицей? Столько вопросов нещадно разрывают мой мозг, сбиваясь в один единственный, но принципиально важный: «Неужели Зло так привлекательно?». Вопрос из ряда риторических. На него не смог найти ответа сам Печорин, в котором я вижу дальнего своего родственника. В поисках ускользающего всё дальше и дальше ответа, я направляюсь к давнему моему другу — зеркалу. Фраза «Свет мой, зеркальце, скажи» тут будет явно лишней. Аристократически белая кожа; тёмные, густые волосы, которые никогда не тронет седина; проницательный, холодный взгляд тёмно-голубых глаз. Провожу пальцем по еле заметным мимическим морщинкам, продолжающимся от крыльев носа до кончиков губ — признак не сходящей с лица улыбки. Что тут говорить? Я прекрасен. И всё же этот ответ меня не удовлетворяет. Прекратившаяся на время музыка дождя, вновь возобновилась. С отчаянной силой и уверенностью сбрасывались с облаков капли-смертники. Теперь их было больше, и редкие вскрики переросли в дружный оглушающий гам. Чудесная погода для депрессивных размышлений, не так ли? В который раз сажусь в кресло, будто надеясь обрести там так глупо утерянный покой. Но покой, изменник, ушёл к кому-то другому. И это меня злило ещё больше. Яростно брошенная трость попадает прямиком в изящную аврорианскую вазу. Какая жалость! Точнее, как всё равно... Устало кладу лоб на ладонь. Чтоб его, этот вопрос! Отчего меня вообще волнует что-либо касающееся любви, которую я презираю, так как считаю меркантильным чувством и которой не испытывал сам более двухсот лет. Почему меркантильное? Да потому, что человек любит для вдохновения, от скуки или же для имиджа. Разве я не прав?.. Мои размышления прерывает прибежавший на шум мой верный дворецкий Барри. Верный именно мне, а не моему кошельку. Застав меня в столь разбитом и жалком состоянии, которое обычно наступает после разрушительного урагана гнева, Хатч застыл в дверях. — Мастер…Вивер? – неуверенно сорвалось с его губ. Я молчал. Наверное, я сейчас походил на каменную скульптуру, потому как Барри столь же неуверенными, как и его дрожащий голос, шагами приблизился ко мне и мягко взял за запястье, словно проверяя, жив ли его хозяин. Такой фамильярности я не позволяю никому. Внезапно ожив, мой кулак со всей силы устремился в скулу дворецкого. Тот пошатнулся, схватился рукой за саднящую щёку, но не издал ни звука. Только отошёл подальше от раздражённого мастера. И правильно сделал, надо сказать. В комнате повисла тяжёлая, давящая тишина. Лишь дождь нарушал её. Нахальная скотина! Ярость понемногу усмирялась во мне. На смену ей приходило привычное мне состояние глубокого пофигизма. Окончательно остыв, я решил произнести вслух вопрос, который недавно меня мучил: — Барри, как думаешь, за что меня любить? Воздух вновь начала заполнять пустота и я был готов вспылить от того, что не получал долгожданного ответа. Да, нетерпение — ещё один из моих главнейших пороков. Видимо, Барри заметил назревающий во мне взрыв, потому поспешил сгладить ситуацию. — Несомненно за Вашу невероятную харизматичность! — сделав короткую паузу, он добавил. — И за Ваш великолепный костюм, конечно. Мне вдруг стало весело и смешно. С одной стороны из-за костюма, который был единственным светлым пятном на моей тёмной сущности. А с другой… ведь старик Хатч прав! Стоит обратиться к истории очень далёких от Альбиона земель, наречённых странным, но величественным именем Европа, и вспомнить её знаменитейших лидеров, за которыми слепо шёл народ. Да взять хотя бы Наполеона или Гитлера, оба — Злые Гении, но как их любили и чествовали. Почему? Всё чёртова обманщица харизма, ослепляющая глаза и сердце того, кто стал её жертвой. И, коварность её заключалась в том, что имеется она не только у святошей. Вот и он, Ловкач, бывший пират, ныне глава Концерна, сохранивший в себе разбойничьи качества, такая же харизматичная тварь, которую готовы принимать со всеми пороками такие как Бенджамина. Добившись своего, я смягчился — изменщик покой поспешил вернуться ко мне после долгой прогулки. — Барри, — уже более благосклонно обратился я к всё ещё дрожащему дворецкому. — Тебе нравится дождь? Тот коротко кивнул. — В таком случае принеси горячего чаю и не забудь захватить кресло из зала. Да что б подлокотники были потуже, — поймав недоумённый взгляд Барри, я пояснил. — Сегодня я научу тебя играть музыку дождя. Барри, явно шокированный таким неожиданным приглашением, застыл, и мне пришлось прикрикнуть на него. И подбодрить, пообещав жестоко наказать, если он не успеет сыграть со мной до того, как кончится дождь. Угрозы всегда действовали получше кнута на моего дворецкого. Потому что он меня боялся. А может, потому что любил?