Нимфа с лунного серпа

      Юный принц Земли Эндимион неожиданно ото всех замкнулся. Будучи мальчиком веселым, любознательным, а также обладающим характером настоящего разгильдяя, Эндимион как-то очень уж резко стал задумчивым и сосредоточенным: его друзья и по части наставники (самый старший – пятнадцатилетний Кунцит, дальше – по убыванию), будущие генералы и защитники, перестали быть Эндимиону интересны. Он больше не просил дружеского поединка на мечах с Кунцитом, не пробовал учиться азам магии у двенадцатилетнего Цоизита – все Эндимиону стало без надобности.       В том числе и девочки. Если раньше Эндимион любил оказываться в центре внимания (ну да, хорошо лежать на мягкой траве, когда милые создания плетут тебе венки, примеряют, просят выбрать лучший), то теперь он и к этому переменил отношение: девочек встречал равнодушным взглядом, ссылался на дела и уходил в свою комнату либо в библиотеку. Не то, чтобы до этого Эндимиона было не загнать в книжное хранилище, но... торчать там часами он не изъявлял особого желания.       Не медля долго, королева Земли (и мать молодого принца) решила, что ее мальчик серьезно заболел – и не хочет ничего говорить. Наравне с этим вариантом предполагался менее страшный: у ее сына что-то случилось. Однако вся магия отца юного Жадеита не выявила ничего страшного (кто лучше мага иллюзий мог знать, как проникать в людей. Во всех смыслах) – десятилетний Эндимион был здоров, а его сознание не замутнялось ничем плохим.       И все же материнское сердце не ошибалось: жизнь принца Эндимиона серьезно перевернулась с тех пор, как... впрочем, об этом и речь. Все мыслимые странности и невозможные перемены в поведении наследника Земли определялись одним единственным случаем, переросшим в цепочку событий.       У юного Эндимиона появилась страсть (точнее... что-то куда более трепетное и нежное. Но он этой влюбленностью был одержим) – она спала в тончайших переливах лунного света, прижимая колени к животу невинно и очаровательно, как кроха ребенок, и ее сон берег золотисто-белый лунный серп, покачиваясь из стороны в сторону, дабы ничто сна драгоценнейшей не нарушало.       Вот именно так их первая встреча и произошла: глубокой ночью Эндимион проснулся от особенно яркого лунного света, бьющего в глаза, и заприметил звездную дорожку, проходящую аккурат через его окно. Россыпь, напоминающая извилистую тропинку, медленно уплывала вдаль, проходя сквозь стену, и принц Земли, побоявшись упустить что-то важное, ринулся к ней (по ней) как есть – в длинной белой ночной рубашке. Разве что нелюбимый колпак успел отбросить в сторону, оставляя свою кровать растерзанной так же, как если бы его похитили.       Уже на середине пути, перед лестницей точно хрустальной (ибо откуда в небе настоящие хрустальные лестницы? Это же небылицы!), Эндимион окончательно проснулся – но не увидел пути обратно. Звездный путь, издалека напоминающий разлитое молоко, за ним растворялся сверкающими флюидами, и не оставалось ничего другого, кроме как, преодолевая страх и нехорошее любопытство (мало ли, что там может быть?), идти вперед, шаг за шагом ступать по холодному хрусталю, приближаясь к необыкновенной тайне.       Последняя ступенька служила обрывом в бездну – Эндимион едва не оступился, полетев вниз, в беспросветно-черное небо, точно в глубинную пустоту. Рядом-рядом покачивалась площадка, укутанная лунным светом, как прозрачными шлейфами. Все было таким обтекаемым, таким мягким... Эндимион понимал, что идет по чему-то твердому – но видел под ногами одно лишь небо. А на тоненьком серпе Луны, прижимая ладони к груди, а колени – к животу, спала нимфа.       Ее фигурку изящно выточенной статуэтки скрывала столь необыкновенная ткань, что шелк в сравнении с ней был ничем иным, как грубой мешковиной: бело-серебристыми волнами сбиваясь у ног чудо-девушки, ткань поблескивала в переливах мягкого лунного света. Вдоль спины и вдоль груди, подобно юрким змейкам, девушку как бы охраняли ее же волосы, золотистые, на серпе – блестящие. Нимфа... смешно, по-детски посапывала, чуть-чуть ерзая во сне, как настоящее дитя, и от этого ее хотелось защитить от всего, как свет укрывал, готовый (Эндимион чувствовал, ему точно нашептывал кто-то) выкинуть за пределы дива этого любого, посмевшего нарушить ее умиротворенный покой.       Боясь оступиться, ошибиться и впасть у девы и сил ее хранящих в немилость, Эндимион сел рядом с ее кроватью, через пару часов позволив себе прислонить к сияющему серпу голову. В тишине, не нарушаемой мыслями, белесые потоки лунного света обрели больший смысл: в их неторопливых покачиваниях кто-то тихо-тихо напевал мерную колыбельную – слова о чем-то древнем, прекрасном сплетались в легенду, она повторялась раз за разом и вызывала чувство, сродни погружению в бесконечность.       А потом нимфа вдруг проснулась.       Она шевельнулась – нежная ткань зашуршала, оказавшись платьем (или она сначала... а может, укрывала и ждала пробуждения?..). Сначала поджав колени к животу сильнее, дева оперлась на руки, села, ничуть не испугавшись раскачавшегося серпа, и сладко-сладко потянулась, сжимая руки в маленькие кулачки. Эндимион пропустил удар задвигавшейся кровати и распластался на невидимом полу в форме звезды, раскинув руки и ноги.       Девушка хихикнула в кулак – на ее запястье болтнулся жемчужный браслет. Она старательно расправила свои волосы, ладонями проверила сохранность прически и, хлопая удивительно-светлыми голубыми глазами (подобно затягивающим в себя небесам или бескрайнему океану), спустила с серпа ноги, как будто собиралась устраивать раскачку – рогалик лунный, значит, и кровать ей, и развлечение.       И, наконец, спросила звонким и красивым голосом: «Ты кто?»       Эндимион влюбился как мальчишка, коим он, в принципе, и был. Его очаровывало в нимфе с лунного серпа все: и то, как она говорила, как ерошила его волосы, как робко, но искренне и живо смеялась, как танцевала на носочках, и ткань ее платья с золотой вышивкой шуршала, как бодро и с каким интересом она на все реагировала. Словно бы вчера родилась или... так, точно не играла с ним, а воспринимала ну почти, ну практически всерьез.       По ночам, ближе к полуночи, дева спящей, на своем серпе прилетала к нему – приплывала по звездной дорожке и какое-то время не открывала глаз, мирно раскачиваясь в своей колыбели. У Эндимиона вошло в привычку ждать ее и пробуждаться раньше, за каких-нибудь полчаса – потом еще примерно столько же он мог наслаждаться безмятежным видом прекрасной нимфы, ее трогательно прижатыми к груди ладонями и поблескивающей одеждой.       Дева играла ему на своей лире и после перебиралась на подоконник, прижимаясь спиной к холодной каменной стене. В такие моменты ее обтекал лунный свет, в нем она становилась призрачным и непрочным фантомом – какой-то иллюзией, одно прикосновение к которой может уничтожить ее навсегда. И они подолгу болтали... на самые разные темы. Однако нимфа любила исчезать пораньше, сохраняя вокруг себя ауру загадочности.       Эндимион стал красть для чудо-девушки (своей, вот... никто о ней не знал) розы из оранжереи отца. Каждый раз он прокрадывался на цыпочках, минуя охрану, и срезал красные розы – насыщенного винного оттенка, с большими бутонами и острыми шипами, эти цветы считались одними из красивейших – по праву. В своей комнате Эндимион, со смелостью воина шипы обламывал, чтобы не дать деве исколоть свои тонкие пальчики.       Нимфа смеялась – заливисто и счастливо – прижимая цветы к груди, как драгоценность – лучшую, чем блеск сотен светил, ей дареных, чем шлейфы послушного лунного света, чем жемчуг в волосах и на запястье – для нее как будто не было никогда ничего лучше роз, в которые она очень любила зарываться носом. В самое нутро, дознаваясь до аромата, до нежности лепестков. «Розы – замечательные цветы. С их красотой не сравнится ни один человек, ни одно магическое порождение. У меня на родине нет роз, – рассказывала она, – лишь белые, подобные лунному свету. Я не считаю их розами. Винный равняется на кровь, а кровь – на войну и страдания, однако... розы – цветы любви, цветы страсти и бушующих эмоций, поражают меня».       После этих ее слов Эндимион стал воровать розы регулярно. Дева радовалась каждый раз по-особенному, но не менее искренно, а всю вину спихивали на Цоизита: он был хорошо известен своей любовью к тому, чтобы наложить руки на красоту, или же к заварушкам – любил быть виной всеобщей беготни и корнем загадок. Правда... со свойственной Цоизиту хитростью он ушел и от обвинений, и от возможного наказания, а цветы пропадать продолжили. И со временем на это почти перестали обращать внимание.       Когда Эндимиону исполнилось четырнадцать, а нимфа все продолжала приплывать к нему на своем лунном серпе, по-прежнему сладко потягиваясь, посапывая во сне (в той же трогательной позе), в одну из ночей он опустился перед ней на колено, протягивая фамильное кольцо своей семьи – то, что его отец дарил матери, дедушка – бабушке, и так много поколений. «Выходи за меня, – попросил Эндимион. – Кем бы ты ни была, скажи, где я могу тебя найти, и выходи за меня. Ты мне дорога. Я не хочу, чтобы однажды ты исчезла – и не появилась больше».       Нимфа вздохнула, улыбнувшись уголками губ: «Я Серенити, принцесса Луны и наследница Серебряного Тысячелетия, поэтому я твоя соседка, Эндимион, и я всегда исподтишка за тобой наблюдала. Прилетай как-нибудь ко мне на Луну, можешь даже на один из балов. Они ужасно скучные, но если там появишься ты, то их чопорность окажется серьезно скрашена для меня. А тогда уж посмотрим, получится ли у тебя сделать предложение во второй раз и не в спальне. Не хочу запретности».       Луна оставалась для Эндимиона недосягаемым светилом еще два года. Рассказав о себе правду, дева больше не появлялась – и Эндимион не знал, как заставить отца взять его с собой. Очень уж хотелось увидеть нимфу вновь, убедиться в ее реальности – только все попытки разбивались о стену, месяц шел за месяцем и, после своего шестнадцатилетия услышав от короля: «Сегодня отправишься со мной на Луну», – Эндимион весь день не мог найти себе места, как будто снова стал десятилетним мальчишкой.       На Луне его ждала она: стоящая рядом с матерью, представительной и гордой королевой Серенити, робкая принцесса с золотом волос в хвостах юрких змеек, с хитрыми и влюбленными голубыми глазами, в том же светлом платье с шуршащей тканью, только... куда менее призрачная и более материальная.       Эндимион отбил ее у всех поклонников и пригласил на танец. Во время одной из фигур Серенити почти уткнулась ему в грудь и прошептала: «Я тебя дождалась».