Горячо-холодно

Питер хочет кричать. Гарри рядом, и Пита трясет. Гарри рядом и очень далеко, и Пит тоскливо сжимает челюсти — он кричал бы, если бы мог, но вдохи всё труднее, и Питер, кажется, одержим. Питер не чувствует холода, пока Гарри рядом, но каждый раз получает холодный ожог в попытках приблизиться. Гарри смеется, Гарри хмурится, Гарри Гарри Питер словно сидит на бомбе, не видя её таймера. Его лихорадит. Питер хочет увидеть. Хочет смотреть. Питер однажды сравнивает Гарри с музейным экспонатом, этакой древней китайской вазой — потому что смотреть-смотри, но руками не вздумай трогать. Питер спрашивает себя, почему именно китайская ваза, и после минутного молчания заходится истерическим смехом, полагаясь на маску, скрывающую его гримасы рвущей на кровавые ошметки боли. Питер не знает, чего он боится больше — за свой рассудок или опасность, которую он представляет для Гарри. Макс видит. Гвен видит. Все видят. Майлз чутко и обеспокоенно задает ожидаемый вопрос «как ты?», и Питер, недолго думая, отвечает:  — Я подсел, Майлз. Питер чувствует, как по спине бежит дрожь, и как в горле пересыхает. Снова до неприятного холодно, снова дистанция, снова Гарри с его сжатыми кулаками и взглядом исподлобья. Раньше это распространялось только на Человека-Паука. Теперь Гарри бросает за шиворот снег и Питеру. А Питеру плевать. Это неприятно. Это больно. У этого привкус крошащегося на зубах льда с песком. Но Питеру плевать. Он продолжает смотреть, перебивается порциями внимания Гарри: кивком, взглядом, ударом кулак о кулак, и всегда стоит рядом, всегда готовый спасти. Ему тошно. Питер царапает гладкую поверхность стола короткими ногтями, не оставляя полос, вдыхает полной грудью через раз и пытается избавиться от душащей горечи. Питера бросает из жара в холод, и причина тому — Гарри. Питер смотрит своему отражению в глаза и беспомощно сползает по стене, полностью осознавая, насколько маниакальна и навязчива его идея-фикс. А затем прикусывает щеку изнутри и тихо скулит. Ему холодно. Господи, как же холодно.