Everything gonna be alright

Еще там, в Глэйде характер Томаса был понятен даже дураку Минхо — за благоразумным «нужно исследовать Лабиринт» неизменно светились детское любопытство, в негасимом энтузиазме — тяга к действию, хотя разумнее это было бы назвать шилом в заднице. Даже в этой, вроде безвыходной, ситуации Томас смеется (это поразительно, с какой легкостью и уверенностью он рассуждает о том, что они непременно уйдут из Глэйда) и рассказывает — когда все это кончится (а он не сомневается, что непременно кончится) он заведет себе собаку. — У меня будет большая, мягкая и верная собака, — хвастается Томас, почесывая за ухом пса со скотного двора. По идее, он ничей, но Фрайпан так часто подбрасывает ему пару костей, оставшихся от ужина или обеда, что пес негласно считается его. — И какая же, Томми? — Ньют опускается на землю рядом и начинает перебирать пальцами лохматые пряди за другим собачьим ухом. — Не знаю, — Томас пожимает плечами, — Я хочу овчарку. Хорошо, если немецкую, но это уже не так важно. — А мне сеттеры нравятся. Они грациозные. Ньют потешно морщит нос, когда Лай трясет ушами и от него летят столпы пыли. Парень и сам похож на сеттера, наверное (это Томас подмечает, конечно, случайно) — у него пушистые золотисто-рыжие волосы, немного острый вздернутый нос, хитрые и искрящиеся чуть прищуренные глаза и лукавая полуулыбка. — Ну хорошо, заведем сеттера, — бесхитростно соглашается Томас, устремляя взгляд куда-то на Западные Ворота, — Но вычесывать его сам будешь. Ньют наставляет на Томаса взгляд, будто тот только что добровольно согласился прокатиться на гривере, и отвечает лишь спустя несколько секунд. — Лады, Томми. Рыжего? — Рыжего, — послушно кивает вроде-как-уже-не-новичок и смотрит, как Западные Ворота приходят в движение, сотрясая землю. *** Ньюту идет лохматость по утрам. И след, оставшийся на щеке от складок на рукаве, который он подкладывал ночью под голову вместо подушки, — тоже идет. И то, как первые полчаса Ньют на любую реплику кивает и смотрит осоловелым взглядом, выглядит уютно и по-домашнему в этом холодном гребаном Глэйде. Вот такому Ньюту — заспанному, усталому, еще не проснувшемуся, еще теплому и не закованному в латы порядка самое место в какой-нибудь маленькой квартирке на окраине Нью-Йорка с чашкой кофе, в пижаме и пледе на плечах, а не здесь. Ньюту не место среди каменных стен и злобных гриверов. Все это приходит в голову Томасу, когда он видит, как Ньют зевает и морщит нос, утыкаясь лицом в сложенные на столе кольцом руки, а потом и вовсе выдает: «Как же я заебался, Томми». Именно тогда он принимает решение, что вытащит его отсюда любой ценой. После «произошедшего» (это слово не так сильно вскрывает корку памяти, лишь обозначая, что когда-то что-то произошло) Томасу не хватает духу не приглядывать за Ньютом. Не потому, что он боится, что на того вновь нахлынет приступ злобы или что-то такое. Все гораздо проще — когда Томас рядом, он знает, что Ньют в порядке. Он даже готов назвать это глупым эгоистичным желанием сохранить в целости свое спокойствие, но пусть так, если это позволяет ему следить за Ньютом, точно долбанному агенту FBI. Но Ньюту и самому было приятно думать, что в этом огромном мире он не один, даже когда один. Что всегда где-то там есть Томми и, в случае чего, он будет не где-то там, а здесь, вот, на расстоянии вытянутой руки. Томми в большинстве случаев на расстоянии вытянутой руки. А потом он становится не в большинстве случаев, а перманентно — потому что в один из дней Ньют появляется на пороге квартиры Томаса и сообщает — мне отсюда до института ближе. Ради пятнадцати минут сна я потерплю твою компанию. Если что-то не устраивает, могу дать ключи от своей квартиры. Естественно, Томаса все устраивало. *** Когда Томас в семь утра оказывается на кухне, это значит, что что-то не так. Потому что обычно — хорошо, если в восемь он пытается оторвать от кровати что-то помимо левой руки, которая покоится на орущем будильнике. Если Томас в семь утра пьет уже третью чашку кофе, Ньют может готовиться к апокалипсису. — Ньют, слушай меня внимательно. Я должен задать тебе очень важный вопрос, — что делать в случае, если Томас еще и задушевные беседы ведет в такую рань, Ньют понятия не имел. — Какое самое странное животное у тебя было? Парень виснет на секунду с туркой в руке, та накреняется, и кофе тонкой струйкой льется на столешницу. Ньют мигом приходит в себя и выплевывает: — Ты. Томас закатывает глаза и продолжает: — Нет, я серьезно. Мне кажется, когда-то мы договаривались, что заведем сеттера и… Ньют резко бухает турку на стол и вскидывает ошалелый взгляд на Томаса. — Мы что?! Мы договаривались?! Томас энергично кивает, и замешательство Ньюта растет в геометрической прогрессии. — Никакой собаки. Не здесь. Не в квартире, Томми. Ты с ума сошел? Кто будет о ней заботится? Кто ее будет выгуливать? Учитывая, что тебя и в восемь поднять я не в состоянии, то о каких шести утра, когда ее нужно будет вывести на улицу, идет речь? Собака — это ответственность. Ты к ней не готов. Мы к ней не готовы. Томас сдувается и даже сползает на столешницу, как шарик с гелием. Точнее, уже без него. — Но ты же сам согласился… — бормочет он, как последнюю попытку достучаться. — Я не соглашался, Томми. Это было необдуманным решением. Это было… — Ньют возводит глаза к потолку, подбирая слово, — в теории, если, может быть, когда-нибудь выберемся. Я и не думал, что мы выберемся вообще! — он горько усмехается. — Так что вряд ли это можно считать согласием. Томас с минуту вдумчиво ковыряется чайной ложечкой в сахаре на дне кружки, пытаясь построить горку у ее стенки. Ньют практически слышит скрип шестеренок в его голове. — Ты считаешь, что все произошедшее в Глэйде, нужно оставить только там? Не выносить в этот мир? — Томас произносит все это так спокойно, что Ньют не замечает подвоха. — Конечно. Разве у тебя жизнь не поделилась на «до» и «после»? — он пытается заглянуть в глаза Томаса и найти там понимание, но тот все еще смотрит на усыпанное сахарным песком дно кружки. — И наши отношения ты оставил бы в том самом «до»? — настороженным шепотом интересуется Томас и позволяет Ньюту заглянуть себе в глаза. Ньют открывает рот и снова закрывает, не находя достойного ответа. Да и есть ли такой вообще? — Ладно, окей, учитывая, что тот разговор тоже был где-то «до», значит, и он остался в Глэйде, как и «мы», — точно теорему по геометрии поясняет Томас и, так и не дождавшись кофе, ставит чашку в раковину. Что и требовалось доказать, черт возьми. Ньют так и стоит около стола с туркой в руке, наедине с лужицей кофе на светлой столешнице. Апокалипсис, кажется, случается, тихо, но ощутимо превращая в труху вообще все. Томас исчезает из квартиры тихо и незаметно. Так, что Ньюту не удается ни подобрать слова, ни решать, что делать дальше. Поэтому он тоже старается поскорее улизнуть из квартиры, где все пропитано их обычным уютом и неловкостью утреннего недоразговора. Нарезая круги по городу и предпочитая думать шагом, Ньют решает, что все еще делит жизнь на «до» и «после», но точкой отсчета является отнюдь не Глэйд. Возвращаясь домой задолго до прихода Ньюта (даже официального, с пар, что уж говорить о действительном), Томас ставит чайник и достает две кружки, понимая, что он — полнейший кретин, да что он вообще привязался к этой собаке, им же и так хорошо, дурак, уймись, ты все испортишь. А потом, примерно на третьей чашке кофе, в дверь кто-то звонит, и Томас подрывается с места, как будто бы этот визитер решит судьбу всей его оставшейся жизни. По сути, так оно и есть. На пороге стоит Ньют — лохматый, обвешанный пакетами и сминающий в руках какую-то бумажку. При ближайшем рассмотрении Томасу удается увидеть слова «выставка-продажа» и пару фотографий улыбающихся собачьих морд. — Я обещал тебе, что мы заведем собаку, — Ньют переступает с ноги на ногу у порога квартиры, неловко крутя в руке пакет с каким-то звериным хламом и сминая в пальцах брошюрку с собачьей выставки. — Сеттера. — То есть, твое предложение все еще в силе? — Томас недоверчиво таращится на затылок Ньюта, потому что, кажется, взгляд он поднять не осмелится. Тот неуверенно кивает и еще пристальнее вглядывается во внезапно ставший таким красивым каменный пол подъезда. — Только если ты будешь его вычесывать, — усмехается Томас, и Ньют еще раз нервно расправляет вконец измятый многострадальный листок бумаги. — Лады, Томми, — Ньют неуверенно усмехается и смотрит из-под пушистых ресниц на то, как губы Томаса растягиваются в улыбке. — Рыжего? — Рыжего, — кивает Томас и делает шаг назад, пропуская Ньюта в квартиру. Жизнь «после» пускается на новый виток.