Twisted Time

Ехали молча. У Джеймса в голове крутились тысячи вопросов о том, что будет дальше... А если он таким и останется? А что будет, когда вернётся Франческа? Как писать альбом? Что будет с туром, который начинается через месяц? Как объяснить людям, откуда у него взялся маленький ребёнок, и как объяснить ребёнку, что его выкинуло на сорок лет вперёд? Джеймс вздохнул, и сжал руль покрепче, чертыхнувшись, когда его подрезал какой-то урод на старенькой Вольво. Надо подумать обо всём об этом попозже, потому что если они сейчас по его вине попадут в аварию... в больнице тоже возникнут вопросы. Хэтфилд глянул в зеркало заднего вида, направив его так, чтобы было видно Ларса. Тот что-то совсем сник, грустно глядя куда-то в сторону. Тоже что-то своё гоняет в мыслях. Что ж, им всем повезло, что он явился им в таком возрасте, когда детям ещё можно впарить всякую фигню, а то будь постарше - они бы так просто не отделались. Мальчика вывел из задумчивости только вид дома, у которого они, наконец, остановились. — Ты здесь живёшь? — Нравится? — Ещё бы! — Тогда лови ключи, — Джеймс кинул ему ключи через машину, и Ларс одним ловким движением поймал их налету. — Неплохая реакция! — Я же теннисист! — Гордо заявил Ульрих и широко улыбнулся. Да уж, если мы ничего не придумаем, теннисистом ты и останешься... А Кёрк молодец, в доме и правда не осталось ничего из "опасных" тем. Ничего такого, что было бы сложно объяснить. Правда ни его, ни Тони уже здесь не было. Предатели! Тем временем, мальчик уже успел осмотреться, но при этом "как дома" он себя явно не чувствовал. Может потому что Хэтфилда уже не хватало на то, чтобы изображать гостеприимного хозяина, а может он в принципе чувствовал себя так в гостях... кто его знает? Когда они впервые встретились, Ульрих был куда болтливее и неугомоннее. Может, конечно, всё ещё впереди... — Джеймс? Мужчина только сейчас понял, что стоит и пялится куда-то чуть выше каминной полки, совершенно выпав из реальности. Джеймс опустил взгляд и обнаружил маленького датчанина. Он даже не заметил, когда тот успел подойти так близко... рядом с ним Хэтфилд чувствовал себя просто каким-то Кинг-Конгом! Кастор в его годы был уже куда выше, а этот совсем малыш. —М? — Я хочу есть... — Точно! Прости... ты ж с 71-го года не ел... — Что? — Я говорю, с семи утра не ел ничего, а я совсем забыл... Давай так, сейчас перехватим то, что есть в холодильнике, а чуть позже я закажу нам чего-нибудь, идёт? — Идёт! Спустя пятнадцать минут, Джеймс снова гадал, что опять не так, потому что Ларс как-то очень уж грустно ел свои шоколадные хлопья с молоком. Он не любит шоколад? Датские дети едят на завтрак что-то более изысканное? — Не любишь хлопья? — Джеймс спросил как бы между делом. — Что? А, нет... очень вкусно, спасибо! — Тогда что не так? — мужчина сел за стол напротив него. Мальчик ответил не сразу... он подпёр голову кулаком и бесцельно потыкал ложкой в тарелку, где молоко тоже начало принимать шоколадный оттенок. Потом он вздохнул и еле слышно произнёс: — Почему отец решил отправить меня так далеко? Я сделал что-то не так? — Казалось, даже его белокурые пряди поникли. — Да брось, я бы на твоём месте радовался! Ты же в Штатах! — Этот аргумент Ульриха совсем не убедил. — Мы всегда везде ездили вместе... — Посмотри на меня. Ларс нехотя поднял на него глаза. На совершенно кукольном личике был совсем не детский, глубокий и всепонимающий взгляд. Такое впечатление, что этому мальчику забыли рассказать, что он ещё совсем ребёнок. — Твой отец тебя очень любит... он гордится тобой, — Джеймс постарался быть максимально убедительным. Уж это он в Ларсе узнавал - болезненное желание нравиться отцу, завоёвывать его уважение и доказывать, что он достойный сын. По-крайней мере со стороны Джеймс всегда видел именно это. А в Торбене с годами появилось ещё больше этой философской безмятежности, почти прохладной отстраненности, в противовес Ларсу, которому было жизненно необходимо знать, что у него всё получается. — Он сказал, что ты заслуживаешь хорошего отдыха и... и даже договорился со мной, потому что я рок-музыкант, а тебя, вроде бы, интересует музыка... — Торбен так сказал? — с плохо скрываемой надеждой и сомнением переспросил Ульрих. — Конечно! Это подарок, Ларс... тебе повезло с отцом... — ладно, я скажу это. — Вот мой отец бросил меня, когда мне было тринадцать лет... даже не попрощался. И его никогда не интересовали мои успехи… Ларс воспринял эту историю, как личную трагедию: бровки изломом сошлись на переносице и он, оставив свою тарелку, соскочил со стула и подбежал к Хэтфилду, обвив руки, вокруг его шеи. — Мне жаль, что так случилось! Ты очень хороший, Джеймс! Мужчина опешил, никак не ожидая такой реакции. Какое дело может быть восьмилетнему ребёнку до его семейной драмы, которая случилась около сорока лет назад? Джеймс вышел из оцепенения и тоже приобнял Ларса в ответ. На душе стало как-то теплее, только дети могут настолько искренне сочувствовать и так порывисто обниматься... Хотя, если задуматься, Ульрих и сейчас таким бывает... всегда был, выходит... — Спасибо, Ларс... ты тоже очень хороший... Датчанин отстранился от него и ободряюще улыбнулся, глядя в глаза. Вроде как даже позабыл обо всех своих печалях. Похоже теперь он решил его поддержать. Хэтфилду даже как-то неловко стало. — Кхм... если ты... ээ... наелся, можешь осмотреться, поиграть во дворе, а я разберусь с нашим обедом и ужином. — Хорошо! И вот уже только пятки сверкнули за поворотом. А Джеймс какое-то время ещё не мог заставить себя двигаться. Давно уже разговоры не оставляли у него таких смешанных чувств, такого вороха мыслей... Он только сейчас начинал понимать, о чём Кёрк говорил ему в студии... он действительно совсем не знает Ларса...