Поговори со мной

Буду; как рай земной Под кипарисами – Поумирай со мной, Поговори со мной Белая повязка вызывала невыносимый зуд, раздражала до скрипа зубов. Хотелось сорвать ее, порвать на лоскуты, сжечь, растоптать и чесать, чесать, чесать и царапать лицо до кровавых полос. Но Саске прекрасно знал, что делать этого не будет. Он кусал обветренные, пылающие жаром губы, заламывал пальцы, подавляя невыносимое желание избавиться от повязки. Липкая темнота давила на уши. Ему казалось, что его держат связанным то у океанского дна, то на вершине Фудзи. Внутри всё постоянно ломило и выкручивало, словно маленькие змейки Орочимару забрались под кожу и мертвой хваткой обвились вокруг каждой косточки тела. Воздух казался горьким и тягучим. Не хотелось никого слышать, ни к кому прикасаться, как и терпеть прикосновения; не хотелось говорить. Саске не говорил так давно, что казалось, если открыть рот и произнести хоть что-то, то вместо слов польется черная, пахнущая раскаленным асфальтом, жижа. Повязка липла ко лбу, пропитавшись потом и настоем трав, который ежедневно прикладывали к ткани в виде кубиков-льдинок. От нее несло мерзким запахом стерильных больничных палат, мокрого ржавого железа и, сильнее всего полынью. Шёл второй месяц с того времени, когда Саске последний раз покидал пределы дома. Он стал сутул, сер, вял и бледен. Большую часть времени он лежал на огромной кровати, с пожелтевшими простынями, развернутый лицом к пульсирующему солнечному свету, который доставал лишь кончиков его тонких, таких хрупких с виду, бледных запястий. Учиха чувствовал, иссеченными многочисленными техниками, пальцами неумолимо разгорающуюся весну. Большую половину дня он проводил именно так, поджав ноги к животу и ждал, пока лучи закатного солнца коснутся его лица. Саске томил в себе желание сорвать ненавистную повязку, пытался убить в себе мысль, что лишь она мешает ему видеть. Учиха потерял зрение десять месяцев назад, когда лето только вступало в свои права. * В кабинете хокаге было душно. Апрельское солнце прогревало каменные плиты здания, от чего воздух внутри был тяжелым и влажным. Наруто чувствовал себя дурно. Смуглая кожа лица посерела, мешки плотно обосновались под голубыми, но воспаленными от недосыпа, глазами. Картинка мира мерцала и плыла. В висках разливалась туманная и приторная теплота. Думать не хотелось. Хотелось домой. Солнце медленно клонилось к закату. * — Саске, я дома! — голос Наруто заиграл бодростью, отбиваясь от стен дома понесся вверх. — Слышишь, нет? Это повторялось изо дня в день. Могло показаться, что их маленький домик абсолютно пуст. Узумаки сбросил сандалии и взбежал по припыленной лестнице. Дверь в спальню оказалась не запертой. Наруто ее никогда не закрывал, а Саске не нуждался в настолько выраженном личном пространстве. Джинчурики встал в проходе, опершись плечом о дверной косяк. Саске не подавал никаких признаков жизни, лишь рука, лежащая на ребрах, медленно вздымалась и опускалась в такт дыханию. Так могут дышать лишь спящие. Но Наруто знал, что его лучший друг не спит. Волосы распались черными полосками-разводами по подушке, словно кто-то мазнул пальцами, испачканными углем по акварельной бумаге. Тусклый свет месячного серпа едва заметно скользил по бледному исхудавшему телу, движимый медленным потоком облаков. От шагов Наруто тихо поскрипывали доски деревянного пола, пережившего не одно поколение. Шаг-скрип, шаг-скрип… Украдкой переведенное тяжелое дыхание, сдавленный глоток застрявшего в горле молчания. Затекший язык скользит по сухим губам. Саске не видит, но необыкновенно хорошо слышит. Цветные картинки всплывают под его закрытыми веками. Кровать издает характерный треск от приземления Наруто, а жесткие матрасы даже не думают прогибаться под его весом. «Нужно купить новые», — мелькает случайная мысль у Узумаки. Теплая широкая ладонь плавно опускается на плечо Саске, от чего тот вздрагивает и морщится. С некоторых пор у него появилась внутренняя необходимость остерегаться нежности Наруто, испытывая непонятное злое отвращение. Наруто придвигается ближе. Его мысли умолкают, прекращается гулкий вой пчелиного роя в висках. Пухлые губы нежно-персикового цвета нависают над рукой Саске, сдвинувшейся от ребер к бедру. Горячее дыхание блондина обжигает и пробирает до мурашек, но поцелуя не следует. Саске механически дернул мизинцем и безымянным пальцем. — Саске… — выдыхает Наруто, касаясь ткани повязки у затылка забинтованной рукой. Тот в ответ коротко выдыхает воздух, спертый в легких, через нос. Вот так они и жили уже год. В безмолвии, молчаливом принятии никем не оговариваемых правил. — Знаешь, теме. Ты всё-таки идиот, — Наруто мешком откинулся на кровать позади Саске. Краска на потолке повздувалась и начала отходить. Наруто покосился на затылок Саске, и, зажмурившись, перекатился на бок. Потомку Индры сперло дыхание. Огромные, побитые золотыми шрамами, смуглые руки сомкнулись в объятиях на его груди. Учиха сделал ленивое усилие, чтобы высвободиться, но отпускать, или, хотя бы, ослаблять хватку у Наруто намерения не было. Ладонь Наруто медленно поползла по груди Саске вверх, к выпирающим ключицам, очертила адамово яблоко и сомкнулась стальной хваткой у горла. Саске схватил воздух ртом, но вырываться даже не пытался. Рука хозяина Кьюби сжималась всё сильнее, пока губы Саске не посинели и тот захрипел, схватил Наруто за запястье. В горле вырос острый камень, который скреб при каждом вдохе. Как только Саске перевел дух, блондин схватил его за челюсть и с силой повернул лицом к себе. Трудно было преодолеть желание молчать, трудно сглотнуть и облизать пересохшие склеенные губы. — Ты больше не сможешь заглянуть мне в душу, — произнес Саске слабым, осипшим голосом, в котором едва удалось разобрать слова. У Наруто сперло в груди, защипало в глазах. — Я смогу точно так же, как смог если бы ты Тогда растворился во тьме. Но ты здесь, — онемевших губ коснулись живые губы Наруто. — Ты жив. И мы одно. Саске задрожал. Белая марлевая повязка намокла от подступивших слёз. Тихо взвыв с больным полуоблегчением, он подорвался и сел на кровати, вызвав резким подъемом очередной приступ головокружения. Наруто не успел опомниться, как его схватили за короткие волосы на затылке и притянули к себе с такой силой, что их лбы заныли от гулкого удара. Бледные руки с тонкими голубыми венами скользнули по полосатым щекам, очертили мочки и остановились у гладко выбритой челюсти. — Я тебя… никогда не оставлю. — Я к тебе всегда вернусь.