Цена крови

— Папа, ты не забыл, кто завтра придёт? Мистер Ральф, он собирался купить очень много цветов. Роз. Наверное, у нас будет хорошая выручка. — Как насчёт пирога в честь такого события, дочка? — Я так и думала, — непринуждённый смех. — Обязательно испеку! Голд стоит, тяжело привалившись к стене дома и до побелевших костяшек сжимая позолоченный набалдашник своей трости. Голоса, спокойные и беззаботные, доносятся до него так, как если бы он стоял в комнате. Чужое довольство вызывает во рту вкус горечи… Голд как наяву видит улыбающееся лицо Белль. Его память хранит все жесты и мимику маленькой принцессы, ставшей смотрительницей его большого замка много, много лет тому назад. Голд закрывает глаза и представляет её сердце на собственной ладони. Никогда его не видел, но убеждён, что оно сияет алым непорочным светом, что чиста её кровь так же, как и помыслы. Голд мысленно видит Белль у своих ног, с запрокинутой головой и рассыпанными вокруг лица волосами, и кровь бьёт струёй из её перерезанного горла. Один взмах руки — и кровь эта станет красным дымом и войдёт в свиток с новым… Нет, не проклятьем. Спасением. Голд узнал о том, что границу Сторибрука с внешним миром невозможно пересечь, первым. Он так торопился, он помнил видение будущего — квартира в Нью-Йорке, распахивающаяся со скрипом дверь, удивлённое лицо сына: «Папа!» А потом: «Я уже потерял надежду снова увидеть тебя». Голд — Румпельштильцхен — годами, десятилетиями, столетиями лелеял эту картинку в своём сердце; чем ближе было Проклятье, тем сильнее нетерпение — казалось, он не выдержит и сойдёт с ума, поэтому он позволил Реджине лишить себя памяти в Сторибруке. Двадцать восемь лет бесконечного ожидания — нет, он бы не вынес этого, а после приезда Эммы Свон считал буквально каждую минуту. Желание найти сына стало своего рода одержимостью, и ради поисков Румпельштильцхен добровольно перешагнул через всё, что мог. Он не жалел ни других, ни себя. Но вот Проклятье было разрушено, и Голд приготовился к поездке. Он доподлинно знал, где найдёт и увидит сына, оставалось только преодолеть расстояние и свой страх перед миром без волшебства. Румпельштильцхен был готов пойти и не на такие жертвы… но, устремляясь к границе Сторибрука, он и предположить не мог, что его попросту отбросит назад; попытка проехать на машине едва не закончилась аварией. Новое проклятье. Новая напасть. Непредвиденная. В тот вечер Голд вернулся в лавку с бесцельно блуждающим взором. На глаза ему попалась мини-копия Сторибрука под стеклом — маленький унылый городишко, в котором Реджина задыхалась многие годы, так и не находя утешения и счастья. Теперь настал черёд мучиться ему, Голду. Неужели до сих пор было мало?.. Ухватив трость поудобнее, он размахнулся и, балансируя на здоровой ноге, смёл всё устройство на пол, а затем принялся громить остальное. Ярость клокотала внутри и требовала выхода, и с каким-то звериным криком и упоением Голд разбивал витрины и швырял об пол всё, что не давал даже потрогать посетителям лавки. Он опомнился только в полностью разгромленной лавке и швырнул трость в угол; проковылял в подсобку, обессиленный, хватаясь руками за всё, что могло послужить опорой. Он должен был найти новый способ. Придумать новый план. Голд обнаружил себя сидящим на стуле и беззвучно рассмеялся, откинув голову назад и не замечая осколков стекла на своих руках, лице и одежде. С щеки его медленно сползала капелька крови — словно Румпельштильцхен плакал кровавыми слезами. Кровь. Кровь самых страшных чудовищ в Сказочном мире, к которым Румпельштильцхен относил и себя. Он собирал её, превращая в алый дым, свиток с Проклятьем вбирал в себя этот дым, и чёрные буквы обретали более тяжёлый и насыщенный цвет. Будто не чернилами их писали. Вот оно, решение. Кровь. Не сразу Голд понял, что ему требовалось, чтобы разрушить это новое проклятье, но когда всё стало ясно — его разум вдруг успокоился, и столь же спокойно стало на душе. Он сделает это. Но если так, почему руки дрожат мелкой дрожью, почему нельзя выманить и убить самую доверчивую, самую лёгкую добычу? Голд помнит, как отпустил Белль, как сказал ей, что он чудовище и рядом с ним она станет такой же, хочет она этого или нет. Теперь же чудовище возвращается — чтобы взять её кровь. По лицу Голда расползается усмешка, больше похожая на судорожную гримасу. Моросит дождь, но он этого даже не замечает. Только машинально проводит рукой по мокрым волосам. В его беспорядочные, мечущиеся мысли врывается стук собственной трости по асфальту. Только оказавшись на другой улице, Голд понимает, что всё это время он уходил прочь так быстро, как только мог. — Вам нехорошо? — Участливый голос заставляет Голда поднять голову и посмотреть на того, кто не побоялся подойти к Тёмному. Или попросту не знает его. Обычный паренёк с мольбертом и красками, который возвращается слишком поздно из своей мастерской. Голд медленно вдыхает и выдыхает, глядя на открытое юное лицо. — Да. Мне нужна помощь. Прежде чем парень успевает сказать или сделать что-либо, Голд запускает ему руку в грудь — и с чавкающим звуком вытаскивает наружу сердце. Даже при жалком свете уличного фонаря оно светится и бросает отблески на изумлённую физиономию парня. Бедолага, ему крупно не повезло, отстранённо замечает Голд — прежде чем переместить себя и художника в лавку. Его руки в крови, как и волнистое лезвие кинжала. Пятна крови попадают на чёрное пальто и безупречно вычищенные ботинки. Первая жертва, и сколько их понадобится, неизвестно — но какая разница? В своём воображении Голд уже шагает за границу города, и сама поступь его полна уверенности в том, что всё получится. На этот раз он сделает правильный выбор.