Индейцы

Конец XIX века. 13-летний Ишнала Унпан из племени лакота попадает в труппу Баффало Билла, гастролирующего по Европе со своим шоу «Дикий Запад»... * * * Это была чужая для Ишнала Унпана земля. Чужими были люди, деревья, дома, речь, даже запахи. Ветер родных прерий пах цветущими травами, дымом костров, вольной водой бесчисленных ручьёв — детством и свободой. Потом ветер стал приносить запахи войны — пожарищ и мертвечины. Но даже пленённая, обуглившаяся земля прерий оставалась родной для пленённых людей лакота. На земле, откуда пришли захватчики-васичу, пропахшей железом и нечистотами, Ишнала Унпан стал чужаком, как остальные воины лакота, согласившиеся отправиться с цирком пронырливого Баффало Билла за Большую Солёную Воду. Чтобы показать удаль и силу лакота, — говорил Баффало Билл, хитро усмехаясь. Ишнала Унпан сидел на совете воинов, решавших, принять ли это предложение, хотя ему едва сравнялось тринадцать зим. Он успел получить имя, молясь и постясь в священных горах Паха Сапа, — его видением стал лось, одиноко застывший над ущельем, — но его тело не было отмечено священными шрамами Пляски Солнца, превращавшими мальчика в мужчину. Потому что племена лакота не собирались на Пляску Солнца уже очень, очень давно. Потому что мальчики и мужчины лакота в большинстве своём погибли от пуль васичу, а оставшиеся в живых лакота были согнаны, как скот, за колючую проволоку пустынных земель, которые васичу назвали резервациями. Ишнала Унпан и другие воины лакота согласились отправиться с пронырой Баффало Биллом на родину васичу — за Большую Солёную Воду. Резервация казалась Ишнала Унпану клеткой, и другого способа вырваться из неё он не видел. На пароходе его жестоко укачивало, и все невыносимо долгие дни плаванья он провалялся в вонючем трюме, постыдно мечтая о смерти. Другим лакота было не до него — кто-то посмеивался над мытарствами мальчишки, а кто-то сам лежал в лёжку. Ишнала Унпан спасался только тем, что крепко сжимал в руке свой амулет из лосиного рога. Острые края амулета врезались ему в ладонь и приводили в чувство, сквозь бредовый морок он слышал плеск воды о борт парохода, гудки, топот ног и понимал, что ещё жив, а не сидит у Бесконечного Огня вместе с душами убитых лакота. Ишнала Унпан был тощим, как хворостина, но живучим. Очутившись наконец на берегу, он быстро воспрял духом. Твердь под ногами больше не качалась, другие воины лакота были рядом, Баффало Билл купил для всех лошадей, чтобы индейцы успели их объездить до начала представления, а земля васичу оказалась такой интересной! Пусть и чужой. Все её чудеса не могли сравниться с чудесами, которыми Вакан Танка наполнил прерии и горы лакота, но от этого они не становились менее чудесными. Людская речь летела прямо по проволоке за сотни сотен шагов, каменные жилища васичу, не падая, устремлялись к самому небосводу, а диковинные железные создания васичу были опасны и извергали дым, но делали для них то, чего не могли сделать человеческие руки. Ишнала Унпан был растерян, сбит с толку, но не показывал этого. Остальные лакота, гораздо более старшие, по-прежнему не обращали внимания на мальчишку, который ещё не стал мужчиной. Другие же циркачи сторонились его, словно он был опасным диким зверёнышем. Лишь молоденькая эквилибристка по имени Джози однажды подстерегла его за палаткой, заглядывая в глаза и пытаясь взять за руку, но он в ужасе отпрянул от неё и сбежал, сопровождаемый её заливистым смехом. Ишнала Унпан свыкся со своим одиночеством — ведь даже имя, данное ему в Чёрных Холмах, означало — «Одинокий Лось». Он старательно объездил молодого жеребца, доставшегося ему, и нарёк его Гхи — Рыжий. Ночевал он вблизи места, где пасся Гхи, прямо на земле, завернувшись в колючее одеяло. В палатках лакота кисло воняло сивухой и блевотиной. Остальные воины лакота быстро пристрастились к огненной воде васичу и еле-еле продирали глаза к началу вечернего представления, чтобы вскочить на коней и изобразить нападение дикарей на лагерь переселенцев — к восторгу и ужасу собравшихся зрителей. Ишнала Унпан тоже подгонял своего Гхи вслед за фургонами, издавая яростные кличи. На родной земле ему не пришлось обагрить рук человеческой кровью, он не убил ни одного васичу, и не знал, что испытывают остальные воины, посылая стрелы в парусиновые бока фургонов. Сам он не испытывал ничего, кроме стыда и тоски. Может быть, остальные лакота чувствовали то же самое и именно поэтому заливали свою тоску огненной водой васичу? В конце представления всем им надлежало упасть с коней на землю под восторженный рёв толпы, когда из-за фургонов вылетали кавалеристы в синих мундирах, спасая жизни поселенцев. Это было отвратительнее всего. А потом убитым дикарям следовало снова вскочить на коней и покинуть арену. Баффало Билл, как ни старался, не мог заставить индейцев кланяться аплодировавшей публике. Ишнала Унпан тоже не кланялся. Но чувства, что обуревали его, отчаянно искали выхода. Они были такими противоречивыми, эти чувства, и он понимал, что воину не пристало проявлять их, но однажды не выдержал. Он не рухнул с коня в конце представления, как было положено. Он направил Гхи в самый центр арены. Сотни любопытных изумлённых взоров устремились на его тонкую бронзовокожую фигурку в потёртых леггинсах, на странный амулет, болтавшийся на голой груди, на остроскулое лицо в обрамлении спутанных прядей волос, спадавших ему на плечи. Ишнала Унпану было всего тринадцать зим, но он знал, что должен сказать — не этим васичу, глазевшим на него, как на дрессированного медведя, и не остальным лакота, завороженно уставившимся на него с земли. Его слова предназначались Вакан Танке, который был вездесущ, и только ему: — О Вакан, я клянусь, что научусь всем премудростям васичу, чтобы передать их нашему народу. Клянусь, что не дам себя сломать ни огненной воде, ни страху перед чудесами васичу, ни их пренебрежению. Клянусь, что вернусь к народу лакота, чтобы стать воином и вождём. Я сказал, хоука хей! Волнение и страсть звенели в голосе мальчишки, не пожелавшего рухнуть наземь, и остальные воины лакота тоже медленно поднялись на ноги. Когда последнее слово гортанной лакотской речи отзвучало, наступила мёртвая тишина. А потом раздались неуверенные хлопки, переросшие в шквал аплодисментов. Краем глаза Ишнала Унпан поймал какое-то движение справа от себя и обернулся. Белобрысая девчушка в нарядном платьице, глядя на него круглыми восторженными глазами, протягивала ему цветок. Ярко-алый и пышный. Какая-то перепуганная женщина торопливо проталкивалась к ней сквозь толпу зрителей — наверное, мать или нянька. Ишнала Унпан наклонился и неловко взял цветок из рук девчонки, совершенно не представляя, что с ним теперь делать. — Хоука хей! — сверкнув глазищами, выпалила девчонка. Ишнала Унпан засмеялся. Он понял, что Вакан Танка услышал его клятву.