Римские каникулы стариков-разбойников

      — Влезай, — он наполовину влез в открывшуюся дырку — венецианские стекла были давно уже выбиты вместе с их решетками, — и, зацепившись ногами, вывесился вниз и протянул руку Хону.       Что-то донельзя смешное и вместе с тем особо правильное было в том, чтобы лезть через окно в покои Борджиа. Вроде как обмануть старого почившего папу — и вместе с тем отца своего друга — но обмануть особо изысканным, вызывающим восхищение образом. И за такими мыслями Хону не составило труда подтянуться, схватившись за протянутую руку, и вслед за Чезаре влезть в окно.       В комнате было черно, как в чреве кита, лишь лоскут лунного света лился на пол из просвета в досках. Пахло затхло и сыро, как в никому не нужном архиве, воздух был тяжел подобно тюремному и стоял неподвижно. Откуда-то из угла резко тянуло звериной мочой.       Хон с ехидцей улыбнулся, представив, как выглядел бы его дворец заколоченным и преданным забвенью, сделал шаг к середине комнаты и с важным видом заложил руки за спину.       — Ну что, Чезаре, — весело бросил он, вполоборота разворачиваясь к итальянцу. — Пора знакомить меня с твоим отцом.       — Сомневаюсь, что знакомство выйдет приятным, — усмехнулся Чезаре. Пристроил на место доску и на всякий случай взял Хона за руку. Подумалось, что неупокоенный — в последнем Чезаре не сомневался, — дух его отца витал здесь, а то и пребывал в том же виде, в каком находился сейчас его сын.       — Тут был приемный кабинет отца, — сказал Чезаре, рассмотрев потолок. Стены были ободраны и обшарпаны, и только «Семь свободных искусств», живопись на потолке и сводах сохранилась хорошо — как подобает фреске, особенно Риторика, которая всегда казалась Чезаре похожей на Лукрецию.       Хон, почти ленивым взглядом проследив за тем, как одна за другой зажигаются в пыльном подсвечнике свечи, машинально поднял голову к потолку, когда сверху блеснуло золото. Фреска, пыльная, с кое-где отстающими кусками штукатурки, глянула на него с увязшего в мрачном полумраке свода, и от этой фрески так дохнуло вложенной в нее любовью живописца, что впору было удивляться, как нарисованные люди еще не сошли со стен.       — Начинаю понимать, что наши художники просто марали бумагу, — едва не виновато усмехнулся Хон, глубже запирая такой недостойный его положения, почти детский восторг. — Ты был знаком с автором?       — Не то чтобы знаком, но видел его не раз, — пристыженно приглушил голос Чезаре. И продолжил, обходя залу и рассматривая так много раз виденные, впитанные памятью фрески. — Сеньор Бернардино Пинтуриккио. Он расписывал все покои отца, почти сразу как тот стал папой. Но я тогда был молод и глуп, и не слишком обращал внимание на художника. Помню только, что человек он был необычайно терпеливый — когда писал мою сестру в образе святой Екатерины, Лукреция все время вертелась, не могла спокойно стоять позировать. А он на нее никогда не сердился, только грустно так напоминал «Донна Лукреция, встаньте ровно».       — Я хочу ругаться на испанском. Громко. Грязно. И такими словами, которых не знаешь даже ты, — тихим восторженным голосом пробормотал Хон, следуя за Чезаре с запрокинутой головой и разглядывая расписной потолок. — По сравнению с этим наши художники… не знаю… рисуют пальцами ног, других слов мне не подобрать.       — Я не видел ваших художников, — покачал головой Чезаре, — но думается мне, ты к ним не вполне справедлив. У тебя в стране я видел и прекрасные ткани, и красивый фарфор, и художники, я думаю, у вас не хуже.       Из зала с изображениями наук и искусств они прошли в зал сивилл, который всегда казался Чезаре самым мрачным.       — В этом зале скончался второй муж моей сестры, — сказал Чезаре, нехорошо усмехнувшись. — Не скажу, чтобы я сильно скорбел.       — Давай в следующий раз я покажу тебе свои дворцы, если их опять не сожгут, — улыбнулся Хон, останавливаясь посреди зала сивилл, с задумчивой улыбкой оглядел потолок. — А эти покои расписывали до убийства, или уже после? Или, может быть, именно эти картины и послужили вдохновением тем, кто вернул твою сестру в положение незамужней?       — До убийства, конечно, — улыбка Чезаре стала еще мрачнее. — Что до вдохновения…       Он замолчал, разглядывая золотой и лазурный потолок и кажущиеся процессией заклинателей парные фигуры пророков и сивилл, каждая озмеяемая белесой лентой с письменами.       — Кто знает, может и это послужило вдохновением, — сказал наконец Чезаре.       Из зала сивилл оба прошли в зал с изображениями таинств. Главным таинством, правда, оказались летучие мыши, которые хлынули в открывшиеся с тихим скрипом двери. Канделябры зажигались, когда двое входили в залу, и гасли, стоило пришельцам залу покинуть. И Чезаре с мрачным удовольствием подумал, что если кто-то смотрит сейчас на заколоченные окна из сада, мелькание и передвижение света может стать пищей для домыслов о неупокоенных духах грешников, блуждающих в проклятых апартаментах. Впрочем — так ли уж неправдивы были бы эти слухи?..       Однако вступив в залу, где на стенах были фрески из житий святых, Чезаре оставил свои тяжелые мысли. Этот зал казался ему самым радостным — возможно потому, что здесь художник по велению папы в образе святых и их спутников изобразил его детей.       — Вот посмотри — это диспут святой Екатерины, — указал он Хону на одну из фресок. — Сможешь найти там меня?       Хон, следом за Чезаре проходя из залы в залу, с каждым шагом осознавал, что эта жизнь, земная, по-прежнему не отпускала итальянца. Он хотел жить, всем свои существом ощущать полноту жизни — через удовольствие, через боль, через собственную живую память, дарящую те же боль и удовольствие там, где уже должно быть пусто. Это было неправильно, опасно, перед лицом предстоящей вечности это грозило опрокинуть в безумие… но кореец с тягучей, отдающейся сладким горечью понимал, что и сам не готов стать мертвым мертвым. Уж лучше и правда разглядывать фрески и выискивать на них портрет Чезаре.       Со сводчатых потолков, озаренных рыжим скорбным пламенем свечей, таращились святые, полководцы, меценаты, ученые и просто люди, выписанные с фанатичной дотошностью. Когда колыхались огни свеч и неясные тени плясали на ребрах и сводах потолка, казалось, они двигались, гримасничали и говорили друг с другом, продолжали жить своей жизнью. Среди этих живущих Хон насчитал пять или шесть Лукреций, какой понимал ее по рассказам Чезаре — но вот черты самого Чезаре, как ни старался, не мог уловить нигде.       — Прости, — он с печальным вздохом опустил плечи. — Твоя сестра художнику несомненно удавалась, а вот ты — нет.       — Это правда, — без тени печали отозвался Чезаре. — Бернардино написал меня в виде зловредного языческого императора, — он указал на фреску, — вон, на троне сидит и пялится на Екатерину. Отец был в ярости, но сбивать фреску все же не стал.       Он приобнял друга за плечи.       — Идем. Я покажу тебе особенное место.       Пришлось пройти по коридору мимо зала с таинствами, чтобы попасть в небольшую и относительно сравнительно с другими низкую комнату, большую часть которой занимало ложе под золотистым балдахином. Вернее, от балдахина остались клочья, и в комнате стоял запах столь тяжелый, что Чезаре едва не попятился.       — Спальня отца, — тихо сказал он. — Совсем никуда не годится.       Зрелище, представшее вошедшим, было совсем безрадостным. Отчего-то зажглись не все свечи, и сгустившиеся под потолком тени, делавшие комнатку еще ниже, от этого неяркого, неверного света казались еще гуще и мрачнее. Будто бы были живыми. Хон, никогда не веривший ни в призраков, ни в черную ворожбу, невольно поежился — и совсем худо стало, когда он представил, каково тонкокожему и несмотря ни на что суеверному Чезаре.       — Знаешь что, пойдем-ка отсюда, — негромко, но твердо произнес Хон, выбираясь из рук Чезаре, сам приобнял его за плечи. — Я уверен, во всем Ватикане есть ложа и получше этого.       — Пошли, — кивнул Чезаре. И пока они шли по коридору и поднимались по узкой темной лестнице на верхний этаж, продолжал тихо рассказывать.       — Было поветрие, малярия — тут часто бывает, болота, низина. Мы отцом заболели едва ли не в один день, и все стали говорить, что нас отравили, потом стали говорить, что нас отравили по ошибке наши же слуги, перепутав вино и поднеся его не тем, кого мы приготовились убрать. Я выкарабкался, хотя малярию заработал на всю жизнь, — Чезаре усмехнулся, подумав, что жизнь-то осталась там же, где и малярия. — А отец был уже слишком стар и слаб, чтобы выжить. Стояла жара, и труп его раздуло до безобразия, мне сказали, он даже не помещался в гроб, запихивать пришлось.       Хон понимал, что идущему рядом с ним человеку — герою, тирану, кровавой тяжелой поступью прошедшему через собственную страну, чтобы попытаться поднять ее с колен — просто нужно выговориться. Что нужно рассказать об этой проклятой малярии, и о трупе отца, от жары наполнившемся гнилостными газами, и о том, как, должно быть, отвратительно рычал и скрипел этот труп, когда его заталкивали в гроб. Уроженец юга и участник множества битв, Чезаре не мог не знать, как порой умеют разговаривать покойники.       — Знаешь, уж лучше малярия, чем язва цветущей сливы, — сочувственно сказал Хон, похлопал Чезаре по плечу. — У вас, говорят, она была чуть ли не у каждого второго.       — Ага, у меня тоже была, начиналась, но малярия ее съела, — ответил Чезаре, догадавшись, что именно имеет в виду Хон. Они поднялись по лестнице и вынырнули в галерее, проходившей вдоль всех апартаментов второго этажа. И тут же пришлось затаить дыхание и вжаться в стену — послышались голоса и шаги. По коридору прошли двое папских гвардейцев о чем-то оживленно, но приглушенными голосами переговариваясь, их нагнал служитель в священническом облачении, шикнул, сказав, что не следует беспокоить святого отца.       Из этого появления Чезаре сделал два вывода — что дуэлянтов либо еще не нашли, либо они сами не хотели быть найденными и поспешили убраться, и что папа обитал теперь где-то неподалеку.       Хон всем телом прижался к стене, задержал дыхание — и когда процессия скрылась за поворотом коридора, облегченно прикрыл глаза.       — Жаль, что они были не пьяные, — коротко бросил он шепотом, задумался на миг и стянул с ног туфли. — Вот, так лучше. Куда мы теперь?       — Искать картину, — ответил Чезаре. Он хотел было остановить друга от снимания обуви, но подумал, что Хону в чулках не грозит сколь-нибудь серьезный урон от грязи и того, что может находиться на полу.       И первым мы навестим моего друга Алессандро, подумал он. Припомнил расположение комнат второго этажа — спальня должна быть в одной из тех, что обращены во внутренний дворик. За углом коридора. И возможно там стоят гвардейцы — хотя в бытность папой его отца постов у спальни не было, Священный дворец достаточно хорошо охранялся снаружи.       Постов не было и сейчас, а средняя из трех дверей, которая была плотно закрыта, безошибочно указала расположение папской спальни.       — Бо-орджиа, — со смесью ехидства и восхищения протянул Хон, наслаждаясь той восхитительной невинностью, с какой Чезаре обронил про поиски. — Идем-идем.       За этим совершенно детским, простым и веселым «искать картину» уже вставали кровавые зори и как в карнавальной пляске мелькали пестрые одежды здешних гвардейцев, стук шагов выбивал лихую и рваную дробь. Зналось, на одной только дощечке с портретом Чезаре не остановится. На миг всколыхнулось с запоздалым сожалением, что здешние залы и коридоры слишком хороши для беспробудного, ребяческого веселья, но эти мысли Хон поспешил отринуть. Папский дворец что без него, что с ним простоит еще тысячу лет, это не бумажные павильоны Хансона, где через стену пронзаешь врага мечом. Уж двоих веселящихся призраков он переживет.       — А ты покажешь мне еще что-нибудь, кроме картины? — невозмутимо, с кокетством протянул Хон, как бы невзначай облизнул губы. — Дворец большой…       — Ты мне совсем недавно сказал, что дворец маленький и твоему в подметки не годится, — тихонько усмехнулся Чезаре, подходя к двери, за которой предполагалась спальня. Невинное кокетство друга вызвало желание затащить его не в папскую приемную, как он наметил прежде, а прямо-таки в саму папскую капеллу, построенную еще при Сиксте, и разложить там прямо на полу.       С трудом, но поборов это желание, он осторожно, стараясь приподнять дверь, чтобы она не скрипела, потянул за ручку спальни. Дверь была закрыта, но, очевидно, было еще не столь поздно для папы — за дверью вдруг послышалась возня и старческий, но несомненно знакомый голос произнес:       — Эухенио, это ты?       Чезаре не хотел пользоваться возможностями, которые давало их теперешнее положение не то мертвых, не то не совсем, и попробовал выманить папу хитростью.       — Ваше святейшество… — проговорил он дрожащим, испуганным голосом.       — Он большой, но большой как сборище комнат, — успел заметить Хон до того, как Чезаре взялся за ручку двери. — Но меньше моего по занятой им земле.       И едва затихли отзвуки голоса, Хон задержал дыхание и притиснулся спиной к стене. Прерывать другу его маленький спектакль он не желал — но неопределенность висела в воздухе почти физическая. На всякий случай мужчина несколько раз тихо сглотнул и медленно выдохнул, прочищая горло.       — Ну что там еще? — раздалось за дверью, щелкнул замок — и в свете горящего в спальне канделябра, а в коридоре факела перед Чезаре предстал его старинный приятель. Изрядно постаревший, с седой бородой, с книгой в одной руке и фиалом с вином в другой — но узнаваемый. Особенно тем, как он держал фиал.       Однако фиал он держал не долго — прищурился на Чезаре и, очевидно совместив в нетрезвом мозгу облик молодого человека, представшего в дверном проеме его спальни, и хорошо памятный ему образ сына папы Александра, его приятеля, проклинаемого и хвалимого, и так давно уже канувшего где-то в далекой Наварре, выронил фиал и с глухим горловым писком попятился.       — Здравствуй, Алессандро, — улыбнулся Чезаре и шагнул вперед.       Хон, затаив дыхание, прижимался спиной к стене и не смел даже мельком глянуть на Чезаре — но по красноречивому звону упавшей посуды и не менее красноречивому хрипу догадался, что приняли его друга благосклонно. И более того, признали, что было совсем хорошо.       — Вы представите меня, дорогой друг? — беспечным тоном обронил он, вступая в дверной проем, улыбнулся Чезаре. — Раз уж судьба свела нас здесь, негоже оставаться друг для друга безымянными.       — Ну разумеется, — Чезаре улыбнулся в ответ и приобнял Хона, подтягивая к себе. — Позволь представить тебе, mio caro, моего старинного приятеля, сеньора Алессандро Франьезе… то есть, конечно же Фарнезе. Под каким именем он вступил на святой престол я, к прискорбию моему, не знаю — в наши дали, — от улыбки Чезаре при этих словах понтифик сделался белее собственной ночной одежды, потому что представились ему адские бездны, — в наши дали подобные вести доходят плохо.       Понтифик между тем упятился к своему ложу, где, впрочем не почувствовал себя в большей безопасности. Чезаре подтянул к себе по очереди два стула, на один сел сам, второй предложил Хону.       — Сандро, это мой друг Кванхэ Хон Ли, — сказал Чезаре, удобно устроившись на стуле. И потом тем же легким тоном, каким читал бы сонеты Петрарки, перечислил все титулы Хона, которые успел выучить — разумеется, в переводе на тосканский.       Хон, с картинной небрежностью устраиваясь на любезно предоставленном стуле, успел посочувствовать кутиле-папе: судя по лицу того, пить он более никогда не будет. Впрочем, скоро стало не до сочувствия — Чезаре с возмутительной любезностью начал представлять азиата понтифику, перевирая все титулы жутчайшим образом, растягивая каждый эпитет втрое, перепрыгивая с одного на другое и слепляя в конструкции совершенно невообразимые. Хон призвал всю свою выдержку, дабы сохранить подобающее, любезно-невозмутимое выражение, но остро ощущал, как сводит скулы от сдерживаемой улыбки.       К тринадцатому титулу пытка стала совершенно невыносимой.       — Довольно, — мягко улыбнулся он, плавным движением приподнял руку, останавливая Чезаре. — Право слово, ты не перечислил еще и половины, а меня уже клонит в сон. Угомонись и извинись, в бумагах оно пишется много короче. Простите моего приятеля, Ваше Святейшество, — добавил он невозмутимым, ласковым тоном, кидая искренне добродушный взгляд на Алессандро. — Вы, должно быть, не хуже меня знаете, что Чезаре иногда… чересчур увлекается.       «Отымею в Сикстинской капелле. На алтаре и возможно начну подсвечником», — мысленно произнес Чезаре, постаравшись, чтобы друг услышал.       — Как бы я ни увлекался, я не забыл, для чего мы тут оказались, Сандро, — обратился он к севшему, а вернее рухнувшему на постель папе. Не глядя, протянул руку к столику и, взяв с него графин, отхлебнул немного прямо из горлышка. Посмаковав хорошее пьемонтское — Алессандро оставался верен своим вкусам, — Чезаре протянул графин Хону, а сам положил ногу на ногу.       — Помнишь ту картину, который сеньор Да Винчи начал писать для кардинала Риарио, да так и не закончил? — спросил он. — Иоанна Крестителя, прекрасного как античный бог. Мне нужна эта картина, и у меня есть основания полагать, что Риарио не увез ее к себе под Флоренцию.       «Да хоть распятием», — уловив весьма красноречивый посыл Чезаре, в мыслях своих произнес Хон, обеими руками с почтением взял графин и по примеру друга отхлебнул прямо из горла. Пока Чезаре выспрашивал он оставался молчалив как статуя — но проказливое, ребяческое настроение, нахлынувшее от осознания самой ситуации и подстегнутое вином, не позволяло дать папе так легко отделаться.       — Ах да, простите. Порой забываться выходит столь неловко, — с видом запоздалого раскаяния протянул он, подчеркнуто осторожно отодвинул от себя графин и испытующе взглянул на Фарнезе. — Вы ведь позволите?       Неизвестно, что пугало Алессандро больше — неожиданное явление давно покойного приятеля и его друга или их несомненная телесность. На вопрос Хона папа только молча и мелко закивал.       — Ты ведь не Чезаре, — сказал он, наконец, собрав всю наличествующую храбрость. — Чезаре давно умер. Ты просто похож на него. Я сейчас кликну стражу…       — Не вынуждай меня делать скучные и неприятные вещи, — поморщился Чезаре, красноречиво сцепил пальцы в замок и потянулся. — Сам подумай, кто, кроме меня, пришел бы к тебе вот так, свободно, не опасаясь стражи? Картина, Сандро. Иоанн.       — Лежит… где-то в хранилище, вместе с Купидоном, которого выдавали за античного, — пробормотал понтифик, и Чезаре почувствовал, что бывший приятель не врет.       — Ты ведь хотел осмотреть дворец, — повернулся Чезаре к другу. — Нам предстоит пройти в северное крыло, то есть через весь дворец.              Хон сохранял все ту же бесстрастную невозмутимость и во время реплики Чезаре, и когда Алессандро запинающимся голосом мямлил про картину и про двойника. Но это беззащитное, отчаянное «ты просто похож», каким несчастный пытался прикрыться и защититься от сковывающего его ужаса, прозвучало непоправимо оскорбительно.       Медленно и покойно прикрыв глаза, мужчина сделал несколько полновесных глотков из графина, выжидая. Чезаре расслабленно молчал, а вот Фарнезе с каждым мигом съеживался сильнее, сдаваясь опутывающему его страху. Наконец, Хон решил — довольно.       Чуть опустив графин, он вопрошающе глянул на Фарнезе — и в этот же миг молниеносным движением отшвырнул посуду в сторону. С оглушительным звоном хрусталь разлетелся брызгами осколков, во всю стену расцвело багровое пятно, капли пьемонтского окропили ночное одеяние папы и попали на щеку. С закаменевшим лицом, оставив руку повелительно вытянутой в сторону, Хон повел по воздуху пальцами, и в ладонь, приятно согревая, легла рукоять пистолета. Медленным, подчеркнуто плавным движением, мужчина наставил оружие на переносье Алессандро.       — Не утруждайте меня объяснениями, где вы допустили ошибку, Ваше Святейшество, — глухим, тихим и убийственно ровным голосом произнес Хон, накладывая палец на спусковой крючок.       От направленного в его лоб черного жерла пистолета понтифик одновременно испугался — и успокоился. Покойники и демоны не владеют пистолетами. Однако Чезаре — или тот, кто был столь сильно похож на него, — внушал папе непреодолимый ужас.       — Я… Чезаре, Ваше Величество, я прошу прощения, — забормотал он. — Я готов сам провести вас в хранилище и отдать картину.       — То-то же, — покровительственно, с незлым ехидством усмехнулся Хон, выпустил из ладони пистолет, и тот растаял в воздухе прежде, чем успел двинуться к полу. Мужчина расслабленно откинулся на спинку стула, перед собой сложил ладони, чуть было по старой привычке не спрятав руки в рукавах. — Но от вашего несомненно идущего от сердца предложения мы откажемся. Уже поздно, сеньор Алессандро, ложитесь спать. Мы с Чезаре сами найдем, чем себя занять.       Растаявший в воздухе пистолет наглядно доказал понтифику, что о духах он не знает ничего или почти ничего.       — Действительно, Сандро, — Чезаре поднялся. — Уже поздно, тебе завтра предстоит много дел. Мы сами все найдем. И спасибо за вино, — он носком сапога откинул осколок графина.       — Кажется, мы отучили беднягу пить по ночам, — засмеялся Чезаре, когда они покинули спальню понтифика и закрыли дверь. — Как думаешь, сделать ему снова цельный графин или пусть слуги уберут?       — Сделать целый графин, но оставить пятно на стене? — усмехнулся Хон. — Тогда, боюсь, слуги будут не самого хорошего мнения о своем господине. А так можно списать на то, что старому человеку во сне нехорошее привиделось.       — Ну, пусть будет так, — согласился Чезаре. Очень хотелось сразу пойти в Сикстинскую капеллу — или в любой уединенный покой, — и заняться с другом любовью, наплевав на все планы. Разве что не в характере его было отказываться от планов.