домик близ горы и океана

гуляя по вершинам гор, улетучиваются даже самые худшие воспоминания. ветер задувает в открытые раны и уже не так щипит. шагая по крутым склонам, щёлкая пальцами, улавливая обычные минуты свежести ума и пустоты мыслей. чонгук любил горы. чонгук любил горные реки. чонгук дышал горами. они прочищали его задымленные лёгкие и выпускали наружу кроткие выдохи. чонгук хотел снова потрогать тонкое, окольцованное в множество кожаных коричневых браслетов, запястье юнги. у домика близ той горы всегда вилась дымка вверх сквозь каменную трубу. внутри стоял пыльный дряхлый диван, закиданный множеством пледов {ведь так красивее} и подушками, которые проела моль. газовая плита и чайник с вечно кипящей водой у нём. — будешь чёрный кофе без сахара? — ты прекрасно знаешь, что да. семеро парней жили бок-о-бок и нельзя это было не назвать семейной бытовухой. тут каждый день дом пустовал. все зарабатывали, как могли. пропитание нужно, да и выпивка не дешёвая, сигареты тоже. дом пустовал, но всегда жил своей жизнью. днём редкие лучи солнца падали на ковёр и прожигали там своё маленькое послание, а потом убегали за спины белых облаков, а те не выдывали их, чем лихо бесили домик, что колыхал белыми прозрачными занавесками, не впуская внутрь больше никого. кроме семерых парней, что жили бок-о-бок. чонгук тоже не впускал внутрь больше никого. кроме юнги, что был уже не его. возле того домика была заброшенная железная дорога со станцией. семеро парней каждый вечер сидели на железных вагонах и пили холодное пиво, наблюдая за закатом, а потом так отчаянно целовались по парам. и нет, это нельзя было назвать чем-то неправильным. это часть их той самой бытовухи. всё в порядке. но не чонгук, который в те самые вечера в одиночестве пинал графитные камушки и прыгал через вагоны. он был тем седьмым и тем лишним, который просто [не]вырос и уже драматизирует. он каждый такой вечер делает такие глубокие затяжки, как и его душевные раны. он хочет курить эти чёрные сигареты с кнопкой и затуманивать, хоть на полчаса, эту тупую боль. он хочет вновь лежать на коленках у юнги и чтобы тот гладил его по чёрным, словно смола, волосам, смотрел в глаза и говорил хриплым и тихим голосом {люблю тебя}. за той самой горой был океан. бескрайний и такой бирюзово-синий, с голубым отливом. каждые выходные джин заводил их огромную тачку и они ехали на берег. садились на берег и смотрели., но двое всегда где-то гуляли вместе. они всегда сидели отдельно на какой-то вышке и болтали ногами, сбрасывая по одному ботинку в море, держась за руки и говоря о том, что круто было бы отправиться в морской круиз вдвоём, а лучше всемером. — чонгук-а, что делаешь? — на океан смотрю. — и как? — красиво. в пятницу вечером чонгук всегда покупал декорации для их субботней вечеринки. он любил декор., а ещё любил вечеринки и поведение юнги на них. в субботу парни всегда на втором этаже. они подключали колонки и врубали на полную клубную музыку, бухали до отключки. танцевали, стирая ноги в кровь, топили друг друга в ванной, а потом смеялись. «5:05 и они уже идут спать». хосок обнимает чимина, а чимин дышит в ключицы тэхёну. намджун пускает слюни в плечо джину, а тот тыкается носом ему в макушку. юнги и чонгук сидят на крыльце и курят одну сигарету на двоих. |так [не]правильно|. они молчат, а потом говорят сквозь поцелуи и тихие всхлипы: {не отпускай}. в воскресенье они всегда варили себе суп от похмелья и убирали всю грязь., а поздно вечером разжигали костёр и сидели на |том самом| дряхлом диване с пледами и слушали треск горящих брёвен. чонгук всегда засыпал на коленках юнги. но юнги сейчас сидит и обнимает со спины хосока. чимин и тэхён переплетают пальцы и говорят о своих {хочу}. джин дремлет на животе намджуна и улыбается. чонгук лежит в гамаке и смотрит на звёзды. пытается сосчитать, но бесполезно. он плетётся вновь на гору, чтобы там стало легче. юнги видит. юнги встаёт. юнги бежит за ним. |на тропе к вершине| — мелкий, ты куда? — хён. — да? — скажи, ты правда любишь хосоки-хёна? ответа не последовало. ведь юнги сам не знает. он никогда не спрашивал себя об этом. — хён?! хотелось бы, чтобы он забыл про свой же вопрос. так хочется развернуться и уйти, так ничего и не сказав. глупый малой, чего ты хочешь добиться. ты делаешь сейчас всё только хуже. — да? — ты не ответил. — у меня 5 колец. теперь. — у тебя было всегда 4 кольца, по два на каждой руке. откуда 5? — он. — подарил? — да. — сказал никогда больше не снимать? — да. — понятно. хотелось подойти и обнять. сказать, что все не правда. сказать, что люблю., но чонгук-а. ты знаешь, что все кончено. — поцеловать тебя? — хён. — я понял. ледяные капли дождя падали на землю и стекали по кожаным курткам. чонгук любит юнги без остатка., а ещё больше с мокрой прилипшей ко лбу мятной чёлкой. — я сейчас не сдержусь. — я тоже. всего один шаг и пересохшие губы встречаются вновь. под проливным дождём и тихой мелодией в наушниках гука. — хэй, парни? вы где там? ливень жуткий, идёмте внутрь. — это чимин. — я знаю. — это был прощальный поцелуй? — типа. — и ты типа любишь хосока. — типа люблю. — понятно. чонгук до сих пор курит в одиночестве и чувствует себя лишним. , а на руке юнги было всего четыре кольца. он просто соврал. потому что боялся. боялся сорваться.       

***

— ТАК. СТОП. СНЯТО. спасибо парни, вы отлично поработали, можете отдохнуть. съёмочная площадка наполнилась светом и шумом. парни снимают с себя костюмы и одеваются в обычные дырявые джинсы и белые майки и идут домой, чтобы выспаться., но двое всегда уходят вместе в другом направлении. — скажи, хён, а ты вправду любишь хосоки-хёна? — нет, дебил, я люблю только тебя. счастливые улыбки сопровождались чёрным кофе без сахара и мятным чаем, а ещё тёплым проливным дождём. чонгук любил мяту. чонгук любил уютные кафе с его любимым мятным чаем. ещё он любил юнги. а юнги его.