Клянусь любить тебя, пока мне не стукнет вечность

***

When i met you, Everything started to change: Your eyes started to become my favorite color, And the smell on your shirt made me feel safe, And your arms became my home. You became my everything.

***

Я не помню, когда это началось. Когда началась бесконечная череда жизней, когда я впервые переродился… Что там говорить, если я не помню свою первую жизнь. Абсолютная пустота. Ни единого осколка, хотя бы крупицы сохранившихся, столь нужных воспоминаний о том, кем я был, где жил, как выглядел… Помню лишь жаркий июнь, палящее солнце и твои глаза, которые горели ярче светила в тысячи тысяч раз. Карие. Цвета горячего шоколада, едва заметные в тени, но блещущие на солнце золотом, греющие, словно теплейший плед. Клянусь, я плавлюсь под твоим взглядом, потому что по-другому нельзя, по-другому невозможно. Окунаюсь каждый раз с головой, захлёбываюсь в бездонных омутах твоей души в очередной раз. И в очередной раз добровольно. Мои глаза чёрные. Душа, наверное, тоже. Ты заставлял верить, что они цвета космоса: — Ты же знаешь, что космос — это тьма? Там нет цветов, это просто нескончаемая бездна, без света и жизни. Там нет даже воздуха. — Знаю. Поэтому ты — мой космос.

***

Я помню некоторые свои перерождения. Помню, как родился сыном воина в эпоху Чосон. Тогда меня звали Юнги. Мин Юнги. И, как и всегда, тебя я встретил жарким днём июня в свои двадцать два года. Пак Чимин. Сын правителя империи и моя любовь. Ты — прекрасное создание, окружённое не менее прекрасными цветами дворцового сада, в императорских одеяниях, вышитых золотом и драгоценными камнями. Но ни один цветок не сравнился тогда с твоей красотой, боясь проиграть, ни один драгоценный камень не был драгоценнее твоей улыбки, не сиял ярче твоих очей, которые я узнаю из всех семи миллиардов, ни одна золотая нить не могла быть названа таковой, ведь в твоих глазах золота было в разы больше, а в сердце и подавно. Твоё юное личико с по-детски пухлыми щёчками и вовсе не по-детски манящими пухлыми губками совсем не вязалось с твоим возрастом. На вид я бы не дал тебе больше шестнадцати, если бы только точно не знал: тебе девятнадцать, также, как и всегда. — Как тебя теперь зовут? — Юнги. — Мы снова встретились, Юнги. — Мы снова встретились, любовь моя. И после каждое мгновение было наполнено тобой. Каждое слово, сказанное твоим сладким голосом, спустившееся, поверь, с ещё более сладких губ, я слушал. Каждую слезинку, прокатившуюся по карамельной коже, ловил, убирал. Пересчитал каждую родинку поцелуями, особенно запомнив ту, что чуть выше твоей ключицы. Встречал рассветы с тобой, а вечером провожал солнце на ночь за ширму горизонта. Дышал тобой, также, как и ты мной. Я это знаю. Моим долгом было защищать тебя ценой своей жизни. Наверное, я не справился. Я так виноват перед тобой. Ты говоришь, что я вовсе не виновен, но я всё равно убеждён, что не смог исполнить свой долг. Ни как твой генерал, ни как твой щит, ни как твой возлюбленный. Я обязан был предусмотреть всё, что тогда произошло, каждую деталь, но не сделал этого. Враги, окружение, недолгий бой, стрела, глубоко вошедшая в твоё сердце, точно, как и в моё. Это было метко, до ужаса метко. Последнее, что я помню из той далёкой жизни — багровое пятно крови, пропитавшей твои одежды, помню шоколадные глаза, едва заметную улыбку и тихое «До следующей жизни, Юнги». «До следующей жизни, Пак Чимин.» Они убили тебя и меня, моих солдат — твоих подчинённых, но не смогли убить нашу любовь. Едва ли существует в мире хоть кто-то, хоть что-то, что сможет убить её.

***

Ты говоришь, что помнишь, как был принцем по имени Ким Сокджин. Я тоже это помню, помню тебя: широкие плечи, по-аристократически бледная кожа, светлые, едва рыжеватые, волосы, худоватое тело, но вовсе не тощее — в меру выпирающие рёбра, острые ключицы и выделяющееся адамово яблоко. Помню, как, лишь только увидев тебя в чёрном костюме с вышитыми золотыми цветами, не поверил в то, что ты настоящий. Нет, не подумай дурного! В каждом своём перерождении ты прекрасен, я поражаюсь твоему телу в каждой из своих жизней, но ни одно тело не выглядело так… так. Манящий фарфором кожи, правильностью черт лица, вновь шоколадно-золотыми глазами, ты — чёртова кукла, будто сделанная искусным мастером по моему заказу, превзошедшая все ожидания. — Как же теперь тебя зовут, мой свет? — Ким Сокджин. А ты?.. — Ким Намджун. Снова здравствуй, душа моя, — грустно улыбнулся, пытаясь сдержать дрожь в голосе — кажется, в этой жизни мы не будем вместе, — за сотни жизней впервые, при встрече с тобой, я заплакал. Мы познакомились в июне. Тебе вновь девятнадцать, мне вновь двадцать два. Твоей будущей невесте — моей сестре — восемнадцать… — Принцесса Ким Юнджи, согласна ли ты взять в законные мужья принца Ким Сокджина, быть ему верной супругой и опорой? Клянёшься ли любить его всей душой и сердцем, быть с ним невзирая на трудности, в горе и в радости, в болезни и здравии, во веки вечные, пока смерть не разлучит вас? — Согласна, клянусь любить тебя до последнего вздоха, пока часы не отсчитают мой срок. — Принц Ким Сокджин, согласен ли ты взять в законные жёны принцессу Ким Юнджи, быть её верным супругом и защитой? Клянёшься ли любить её всей душой и сердцем, быть с ней невзирая на трудности, в горе и в радости, в болезни и здравии, во веки вечные, пока смерть не разлучит вас? — Нет. Я… Я люблю… Люблю другого. Я люблю Ким Намджуна! — на твоём прекрасном лице смятение, а в голосе чувствуется решимость. — Что ты такое говоришь? — твой отец был в шоке от услышанного, — Если это очередная шутка, то прекращай, Сокджин! — он даже перешёл на крик, не понимая происходящего. — Отец, матушка, поймите, я не могу жить с той, кого не люблю. Я не смогу полюбить Юнджи, потому что моё сердце и душа принадлежат ему, — ты говорил и смотрел в мои глаза уверенно, заведомо зная, что сейчас я опять плавлюсь, слабею и вновь тону в них, — Моя жизнь принадлежит тебе, Джун. Если мне придётся пожертвовать тем, что у меня есть, дабы быть с тобой, я без сомнения отдам всё до последнего. Я никогда не променяю тебя на кого-либо. Клянусь быть с тобой невзирая на трудности, в горе и в радости, в болезни и здравии, даже после того, как я сделаю свой последний в этой жизни вдох, а часы отсчитают моё время, во веки вечные, Намджун, во веки вечные. — честная и уверенная клятва была произнесена тобой в наступившей вокруг тишине, а моё сердце неистово колотилось, отдаваясь набатом в ничего уже не соображающей голове. Ты сказал это на алтаре в церкви, перед лицом Господа, под взглядом сотен глаз, и тогда я понял, что никогда не смогу отдать тебя кому-то, также, как и ты не отдался в руки долгих лет жизни с нелюбимой. Помню, как ты вёл меня за руку на алтарь, помню глаза цвета шоколада с янтарной каймой у зрачка, а потом твои губы. И всё это сначала под мёртвую тишину, словно мир замер, ожидая, затем под крики и аплодисменты восторженной толпы. До этого я отгораживался от тебя, не давая шанса ни тебе, ни себе, ведь у тебя была невеста, выбранная твоими родителями — моя сестра. Милая Юнджи в ту твою жизнь должна была быть с тобой, а не я. Но ты… Ты правда выбрал провести ещё одну жизнь со мной, нежели хоть раз попробовать жить иначе. Честно, до сих пор не понимаю, как все приняли нас. Начиная от слуг и крестьян, заканчивая нашими родителями и сестрёнкой Юнджи — все приняли нас, ни разу в той жизни не упрекнув в порочности нашего брака. Слова ли клятвы твоей были чисты и правдивы, что затронули сердца людей, или Богу ли было так угодно? Понять не могу уже десятки перерождений. В ту жизнь я полюбил тебя ещё больше, хотя не уверен до конца, возможно ли уже любить сильнее. — Я тоже клянусь любить тебя во веки вечные, Ким Сокджин.

***

Каждую жизнь в двадцать два года я встречал тебя. Всегда, во всех реинкарнациях мы встречались до конца июня. Ни раньше, ни позже. Когда подходил конец весны, я уже жаждал конец июня, чтобы наконец встретить тебя, утолить жажду. И ты приходил, поил своей любовью, топил в карих глубинах. Но… Однажды ты не появился. Не появился ни в июле, ни на следующий год, не появился до конца моей жизни. Каждое мнговение той своей жизни я хотел умереть, но тщётно надеялся, что вот-вот, ещё один поворот, ещё один день, месяц, год, и я встречу тебя. Надежда — самая страшная и самая обманчивая вещь в этом мире. Я — улыбчивый парень Чон Хосок, душа любой компании, профессиональный танцор, «солнышко», как величают меня мои друзья. А ещё я надеюсь найти свою многовековую любовь, с которой распрощался в прошлой жизни, дав клятву найти. Так, в возрасте почти восьмидесяти лет, я вновь умираю, покидаю это тело. Мне так жаль, что ты не увидел мою улыбку, что я не увидел тебя, что не спел тебе песню, которую написал специально для тебя, что не исполнил клятву найти тебя.

***

Свет софитов, толпа людей, кричащих моё имя, аплодируя, махая флажками, светящимися лайтстиками и плакатами встречает меня. Меня зовут Чон Чонгук. Мне двадцать пять. Я — популярный певец, модель, актёр, а это — мой последний концерт. Я не верю больше в то, что найду тебя, что вновь увижу те самые глаза цвета горячего шоколада с золотым ореолом у самого зрачка; родные, тёплые глаза… Вряд ли я ещё раз увижу тебя, мою любовь, мой свет, мою душу, моего соулмейта. Ха, действительно, если мы не соулмейты — кто мы? Сколько веков мы любили друг друга? Любим. Да, любим. Пусть тебя нет здесь, ты не со мной, но я люблю тебя. Я до сих пор люблю тебя. Я всегда тебя любил. Я люблю тебя уже две тысячи лет, каждую жизнь влюбляясь заново, вновь и вновь теряя тебя на двадцать два года, находя, и опять утопая в тебе, в наших чувствах. В этот раз я потерял тебя больше, чем на 100 лет. Прости, я не могу больше. Невольно вспоминаю последнюю жизнь, когда видел тебя. Лу Хань — твоё имя. Милый мальчик с оленьими глазками, худым телом. Когда-то ты выглядел максимум на шестнадцать, ха, Лу Ханем ты выглядел на тринадцать вовсе. Помню, твои родители сразу же приняли нас, хотя твой отец поначалу не одобрял наши отношения, но мы быстро нашли общий язык, когда стали говорить о политике, истории, искусстве. Он оценил мои знания, немудрено, ведь живя столько лет в этом мире, пусть и в разных оболочках, я многому научился, многое знал, мог рассказать о большинстве картин и их художниках, наизусть пересказать многие произведения, особенно школьные учебники… О, как они мне осточертели, я был вынужден «учить» всё это заново. Если быть точнее, то вспоминать и пересказывать то, что когда-то уже учил, знал, а что-то и вовсе открыл сам. Ты тоже всё это делал, только в тебе всегда было то, чего не было у меня — ты всегда был ребёнком. Всегда. Во всех жизнях. Ты не интересовался политикой никогда, никогда не говорил об истории. Ты бегал за ветром, растил самые красивые во всей округе цветы, играл с детьми из соседних домов, разрисовывал комнаты потрясающими рисунками: природой, цветами, растениями, узорами. Твои глаза были полны света, ты искрился, словно бенгальский огонь, только куда ярче, грел, как солнце, только куда теплее и горячее. Теперь же я чувствую только холод, вижу только беспросветную тьму. Ты больше не касаешься моего тела, я больше не ощущаю твоего тепла, не вижу твои глаза. Я словно ослеп после ста лет этой тьмы. Для меня больше нет света — у меня больше нет тебя. На мосту непривычно пусто, ветер пронизывает до костей, тихо шумит вода. Нет машин, нет людей; нет никого, кто увидит, как популярный айдол заканчивает свою жизнь. Позже во всех газетах и журналах будет пестрить жирным шрифтом новость обо мне. Увы, уже не о моём успехе, а наоборот, о неожиданном конце моей карьеры. По телевизору будут идти мои последние концерты, фанаты будут писать посты в Твиттер и все соцсети, плакать. Мои отец и мать… Наверняка их дом заполнят белые лилии, венки, письма с соболезнованиями, сердца их будут болеть, как и сердца фанатов. Они потеряли то, что любили, то, что дорого им. Я тоже потерял. Тебя. Вдох. Выдох. Залезаю на широкие ограждения моста, их специально делали такими ради безопасности, однако меня это от задуманного не спасёт. Вдох. Выдох. Внизу бурлящая река, её воды навряд ли выпустят меня обратно, если я передумаю. Отлично. Вдох. Выдох. Я готов. Раз. Два. Т… — Ты чего творишь, парень? Совсем с дуба рухнул? Слезай! — тихий голос внезапно прерывает обратный отсчёт, заставляет повернуться на его источник. Тусклое свечение фонаря не особо разрешает разглядеть человека, но передо мною совсем молодой парень, в безразмерной чёрной толстовке, с отросшими, через чур длинными и, кажется, зелёными волосами, худой, очень худой, хотя, может, мне так просто кажется с высоты ограды. Темнота не позволяет как следует рассмотреть его лицо, но ясно, что он растерян а ещё он, кажется, довольно красив — Слезай, кому сказал! — его настырность поражает меня. — Чего тебе надо? — Слезь. — Зачем? — чего добивается этот пацан? — Я на мост тоже за этим пришёл. Как вижу, я хоть в чём-то не одинок, — пару секунд и парень опускает взгляд, грустнеет. — Давай поговорим, — молчит, а потом добавляет, — пожалуйста, — и вот это уже просьба. Он совсем ребёнок, что случилось такого, чтобы он захотел умереть? — Сколько тебе лет? — мне действительно стал интересен его возраст. Лет 18-19? -Не скажу, пока не опустишься на землю, — условия выдвигает. Ладно, будь по-твоему, малой. Аккуратно развернувшись, спрыгиваю с ограды. — Теперь доволен? — Теперь доволен, — его лицо всё ещё плохо видно, но он точно улыбается, слышу по голосу чувствую — Двадцать два, — твою ж… как символично. Двадцать два — ага, ребёнок, как же. Ну, я, собственно, и не брался отгадывать возраст этого парня. — А тебе? — Ты меня не знаешь? — теперь мне интересно: он не узнал во мне айдола, или он просто не знает меня вовсе. Такие люди ещё остались в Корее? — М? Чего? — Я айдол, довольно популярный айдол. Мне интересно, знаешь ли ты меня? — Нет, — ответ дан просто. Он правда меня не знает. — Так сколько тебе? — Двадцать пять, — сказав это я иду к скамейкам посреди моста, сильно уж хочется сесть, перевести дух, осознать, что ещё бы секунда, и чёрная пучина бы поглотила меня, тот поток воды уносил бы меня всё дальше и дальше, меня бы не стало, если бы не появился… Как его вообще зовут? Надо будет спросить. Выйдя в более-менее освещённую часть моста, я разворачиваюсь: — Пошли сядем, не особо хочется говорить стоя, — киваю головой в сторону ряда лавочек, на что юнец улыбается, затем медленно шагает, также, как и я, выходя из темноты, смотря прямо перед собой. Теперь я могу рассмотреть его. Прикрывающая глаза зелёная чёлка, да, это сразу привлекает внимание. Делать нечего молодёжи? Хотя… Не так давно стилисты выкрасили мои волосы в бордовый. Я не говорю, что это мне не шло, наоборот, меня чуть ли не ходячим сексом называли. Ещё лучше стало, когда мне всучили полицейскую форму со словами: «Сегодня в этом выступаешь». Мои фотографии с этого концерта не появились разве что только в порно-журналах, хотя и в этом я не до конца уверен. Мне ведь говорили, что агентство у нас еб… Кхм! Ненормальное. Мягко говоря, ненормальное… Окей, зелёные волосы — это нормально! Дальше — худое лицо я уверен, что тело тоже, смуглая кожа (хотя, есть вероятность того, что это опять чёртов свет фонаря обманывает глаза), аккуратные губы, длинная шея. Да малой вполне красавчик. И чего ему так захотелось попрощаться с жизнью? Я подхожу к скамье, всё ещё слыша шаги идущего за мной парня, сажусь на неё, тело расслабилось, будто камень сбросил. Закидываю голову назад, смотрю на треклятый фонарь. Вдох. Выдох. Всё в порядке. Возвращаю голову обратно, перевожу взгляд на шагающего паренька, что теперь убрал чёлку, видимо, неудобно, ха. Теперь хоть лицо его полностью видно, да и освещается оно хорошо. Взгляд сталкивается. Глаза. Тук-тук. Резко подрываюсь с сиденья… Тук-тук. Всё ещё смотрю в глаза, не смея отвести взора от того, что вижу… Тук-тук. На встречу мне успевает сделаться лишь один шаг, в то время, как я уже обхватываю лицо руками, смотря в глаза… Тук-тук. В твои глаза. Тук-тук. — Т-ты… Ты… Ты, — не только голос сейчас дрожит. Всё тело трясёт, сводит, я не могу говорить нормально, не могу нормально думать, нормально дышать. — М-меня помнишь? Это ты, Л-л-лу… — Хань, — слышу, ты готов заплакать. Я тоже. — В той жизни, — пауза, сглатываешь, — Меня звали Лу Хань. Измученные улыбки на наших губах, я крепко прижимаю себя к тебе, а затем слёзы. У обоих. И обоих трясет, оба не верят, что видят родные глаза любимого спустя столько лет одиночества. Это второй раз, когда я плачу при встрече с тобой. Чувствую, как внутри меня разобранный когда-то пазл вновь собирается в целую картину, как заброшенный, увядший, заросший терновником, сад моей души снова зацветает, как сердце вновь бьётся для кого-то, помимо меня. Чувствую, что и у тебя так же. — Я так ждал тебя эти жизни, а тебя всё не было и не было, я отчаялся, думал, что не увижу больше, — говорю так быстро, как только могу, будто ты сейчас вновь пропадёшь, но уже навсегда. — Ты… Я так скучал. Мои жизни были пусты, я не знал и не знаю, как жить без тебя. Куда ты тогда пропал? Почему мы не встретились в прошлой жизни? — выдыхаю, в надежде успокоиться, но этого у меня не получается — новые реки слёз уже катятся по моим щекам. Ну и наплевать. Ты со мной, а это главное. Чувствую, как толстовка намокает сильнее, твой плач превращается в рыдания, тебя будто колотит. — Мой маленький, я не отпущу тебя больше, — целую в макушку. Твои волосы пахнут карамелью и кофе; видимо, теперь так пахнет мой дом. — Я н-не-не не помню ничего с прошлой жизни, будто её и не было, будто Бог решил разлучить нас. — ты немного успокаиваешься. — С рождения я знал, что не найду тебя, а как в девятнадцать лет не встретил тебя, так окончательно убедился в этом. — Знаешь, к чёрту Бога. Он больше нас не разлучит никогда. Я клянусь тебе. — ещё одна уверенная клятва, как когда-то давно. Спустя пару минут ты больше не трясёшься, но всё ещё плачешь. Кое-как отстраняешься, поднимая свою голову, глядя на меня. Опять глаза в глаза. На этот раз мы немного посмеиваемся, всё ещё плача, но смотря друг на друга. — К чёрту, — ты улыбаешься квадратной улыбкой. А я в этот момент влюбляюсь по-новой. Насколько же ты прекрасен… Всю ночь сидя на мосту, мы говорили о том, что помнили из прошлых жизней. Я также рассказал, как прожил больше ста лет без тебя, как ждал всё это время, и кем был в прошлой жизни. Ты с грустью в глазах, но всё же с интересом слушал всё, а после, прикрыв глаза, улёгся на моё плечо. — Хочешь, пойдём домой? — я вижу, ты устал. — Мы можем взять такси. — Давай встретим рассвет, — тихо, едва слышно, приоткрыв глаза, проговорил ты. — Давай, — после этих слов на горизонте виднеется ленточка светлеющего неба. Лучи солнца скользят по городу, освещая то, что часами ранее было в темноте. Тёмное небо светлеет с каждой минутой. Тёмная июньская ночь уступает место, пока ещё не жаркому, но светлому июньскому дню. Не обделяется светом и речной мост. Фонари наконец-то отключили, солнце наконец-то дало мне полностью рассмотреть тебя: ярко-зелёная чёлка (которую я точно заставлю тебя подстричь и выкрасить в нормальный), смуглая кожа, маленькая родинка на кончике носа. В дневном свете ты ещё прекраснее. — Как тебя теперь зовут, мой свет? — Ким Тэхён. — Я — Чон Чонгук. Будем вместе? — Всегда. Последняя на небе звезда пропадает с неба уже под аккомпанемент едущих машин и пения ранних птиц. Магазинчики, что располагаются по обе стороны речки на набережных, также открываются, начинают работу, а мы всё сидим на мосту, хотя оба дико хотим домой, хотим спать. Как только солнце полностью встаёт из-за горизонта, я вызываю такси. Хоть прогулка по утреннему городу манит собой и своей романтикой, мы слишком измотаны, чтобы идти пешком. Ты всё смотришь и смотришь за небом, за стаей птиц, что пересекают его, затем переводишь взгляд злато-карих глаз на меня. Телефон звонит, оповещая о прибывшем такси, в то время, как я накрываю твои губы своими. Подождёт. Пусть вообще всё подождёт, когда я с тобой.

***

Новая жизнь. Я снова помню всё. Всё как обычно. Хотя, почему-то я выгляжу также, как и в прошлой жизни, ношу точно такое же имя. Такого не было никогда, что странно. В остальном же всё обычно. Я — маленький мальчик, мечтающий быстрее вырасти, надеющийся встретить тебя в июне, в двадцать два года. Или в двадцать пять. Моим мечтам не суждено сбыться, потому что… Мне тринадцать и… — Гукки, знакомься, это Тэхён — сын наших новых соседей. «Моя жизнь, душа и сердце принадлежат тебе. Если мне придётся пожертвовать тем, что у меня есть, дабы быть с тобой, я без сомнения отдам всё до последнего. Я никогда не променяю тебя на кого-либо. Клянусь быть с тобой невзирая на трудности, в горе и в радости, в болезни и здравии, даже после того, как я сделаю свой последний в этой жизни вдох, а часы отсчитают моё время, во веки вечные. Клянусь любить тебя, пока мне не стукнет вечность.»