— monster inside of my head.

— Здравствуй, Юнги, — раздался нежный женский голос за спиной парня, от которого он даже встрепенулся. — Как чувствуешь себя?       Девушка лет тридцати прошлась рукой по спинке стула, за которым он сидел, обошла его и с улыбкой села за потрепанный временем деревянный стол напротив парня, сложив руки в замок. Для него всё было будто в замедленной съёмке, где он был простым наблюдателем, а всё вокруг словно происходило словно не с ним. С этой девушкой он виделся довольно часто, она навещала его дважды в сутки и была единственным спасением, не давая свихнуться и слететь с катушек окончательно. — В последнее время меня опять мучают кошмары, — нехотя признался он, и, расслабившись, упал на спинку стула. — Что ж, это плохо, — девушка, именуемая себя врачом-психологом, хмуро покачала головой. — Ты перестал пить таблетки?       Юнги вдруг стало слишком смешно от абсурдности данной ситуации: никакие таблетки и никакой психиатр уже не смогут ему помочь. Его зрачки были расширены, а лицо имело ужасно бледный оттенок, похожий на окрас трупа в морге. Свои губы Юнги искусал до крови, когда в очередной раз с головой уходил в свои мысли, а мешки под глазами, появившиеся вследствие бессонницы, придавали ему еще больший болезненный вид. Руки парня затекли, находясь постоянно в одном и том же положении. Если бы он мог, то с радостью швырнул эти наручники тому полицейскому и послал бы их всех к чертовой матери, даже эту милую девушку-врача. — Если вы правда хотите мне помочь, — произнес Юнги мертвенно- спокойным голосом, в котором чувствовалась неподдельные грубость и отвращение, после истерически-громкого смеха, наклонившись через стол ближе к ней, — то лучше бы пичкали крысиным ядом, чтобы я поскорее сдох. — Юнги, я... — Я всё равно умру, — он сузил глаза и глубоко вздохнул, откидываясь на спинку стула, чтобы раствориться в полутьме маленькой комнатенки, свет в которую поступал через щелку криво заколоченного окна. — Только остается вопрос: как скоро это произойдет? — Ты же понимаешь, что есть шанс признать тебя душевнобольным и спасти из возможного Ада. — Почему возможного? «Ад пуст, всё бесы здесь», — он вскинул брови. — Так писал Шекспир в своей «Буре», да? Все и так знают, что с моей головой не всё в порядке, раз я сижу здесь. Из двух зол выбирают меньшее? Что в данной ситуации меньшее? Девушка явно мялась, пытаясь сказать что-то, но Юнги и его колкий язык не дали ей произнести ни слова. — Вы же хотите узнать причины, — начал он с насмешкой, меняя тему в нужном ему русле, — я прав? Иначе не вижу смысла отправлять вас ко мне.       С одной стороны, послать её сюда было очень даже умным поступком, ведь только с ней Юнги разговаривал и даже сам хотел этого, но с другой стороны среди всех тех, кто работал с Юнги и занимался его делом, она одна не думала, что хорошее расположение парня к ней поможет выведать всё, что так нужно было следствию. С чего бы ему открываться непонятно кому? Она изредка поглядывала на дверь за спиной парня, где в этот момент находились два сотрудника полиции. В кармане своего белого халата она теребила диктофон, оставленный следователем, и в тайне поражалась толщиной стен, иначе бы в этом аппарате не было бы никакого смысла. В голове промелькнула мысль, что по сути отдавать диктофон ей — глупо и нерационально. Можно было оставить его здесь, прикрепив где-нибудь под столом. А то вдруг она забудет включить запись? Или случайно его сломает? Слушание по делу Юнги было назначено на одиннадцать утра следующего дня. Он всячески отпирался, но это никак не спасало его от имеющихся улик. В подробности дела её никто вводить и не собирался, надеясь, что он сам ей всё расскажет, ведь в следователе и своем адвокате Юнги видел лишь врагов. Для разговоров с ними он выбрал лучшую тактику — молчание. — Это могло бы помочь следствию и тебе самому, — робко подала она голос. Ответ её был достаточно уклончивым, она изо всех сил старалась сдержать свое женское любопытство. — Ты бы мог уменьшить свой срок и смягчить наказание... — Смешная шутка, — холодная улыбка скользнула по искривленному выражению лица Юнги, когда он решил взять ход игры в свои руки, медленно и тягуче проговаривая слова, и смотрел на неё исподлобья. — Я вообще, знаете, всегда терпеть не мог цветы. Совершенно не понимал, зачем люди их выращивают и так заботятся о них, хотя сами не в силах позаботиться даже о себе. Вот вы любите цветы? — Ну да, — врач подозрительно нахмурила брови, не совсем понимая, к чему он клонит, — люблю. — А какие? — Разные... Розы там, фиалки. Лилии нравятся. — Вот и она любила, — как-то чересчур грустно и тихо произнес он, наклонившись чуть ближе, чтобы свет из щелочки освятил половину его лица. — Я всегда дарил ей цветы. Даже просто без повода. Каждый вторник. Для неё цветы были чем-то особенно милым и невинным, чем-то таким возвышенным и чертовски красивым. Я всегда ассоциировал её с белой розой, такой же чистой и нетронутой этим грязным миром. Она была девственно красива.       Мы познакомились, когда я был никем. Вы же не против услышать мою исповедь? Хотя, кого я обманываю? Вы за этим и пришли.       Тогда я жил в старой каморке, которую снимал за гроши. Она была мокрая и темная, где-то под крышей, которая практически всегда протекала и частенько капала мне на макушку. Будучи бедным студентом на последнем курсе, я старался выжить, и поэтому мне приходилось подрабатывать множеством разных способов, начиная от раздачи каких-то палёных листовок, которые люди комкали не глядя и выкидывали в ближайшую урну за углом, и заканчивая написанием собственных песен, которые я сам исполнял по ночам в ночных клубах. Я ужасно старался стать хоть кем-то в этой жизни, но чтобы прилежно учиться необходим был хоть какой-то сон, а мои встречи с кроватью были достаточно кратковременны. Бывало даже, что я не спал суток трое, выливая в свое горло тонны кофеина и всяких дешевых энергетиков, от которых блевать хотелось, а потом засыпал на ходу прямо на пороге квартиры. Я не знаю, что именно тогда держало меня в этом мире... Наверное, самая примитивная надежда на лучшее будущее. Моя жизнь была не сахаром, она была сущим Адом, в котором я находил успокоение лишь когда писал музыку на каком-то стареньком фортепиано, купленном мною на заработанные от листовок и прочей лабуды деньги, и которое я сам дотащил до своей каморки на собственных плечах. После этой покупки мне даже пришлось голодать пару дней, пока мне не выплатили мои заработанные кровью, потом и слезами копейки, часть которых я первым делом спустил на еду, правда не себе.       В подворотне рядом с домом, в котором я снимал квартиру, жила кошка, которую вечно пинали ногами сами жильцы, соседские дети-балбесы и все те, кому не лень. Собаки вечно агрессивно нападали на неё, и я так гордился ею, когда той удавалось улизнуть и остаться живой. Я думал, что мы с ней даже в чем-то похожи — также изо всех сил стараемся держаться за свою никчемную жизнь. Как-то даже её поймали и подожгли хулиганы поздно вечером. Я надолго запомнил её крик, который продолжал звенеть в моей голове даже тогда, когда я сидел на сырой земле, поглаживая измученную всем миром кошку, пытающуюся зализать свои кровоточащие раны, и харкал кровью, кусая разбитые в мясо губы. Вскоре я узнал, что эта кошка была беременна, и в тот самый день по пути домой я купил какой-то корм в магазинчике за углом и направился прямиком к покоцанной коробке, которую я нашел специально для её будущих котят. Шел я, честно признаюсь, в довольно приподнятом настроении, и, казалось, ничто не сможет мне его испортить. Но жизнь, оказывается, любит преподносить не самые приятные сюрпризы. — И что случилось потом? — поинтересовалась врач, что внимательно слушала рассказ Юнги. — Точно не знаю, но лицезреть труп своего единственного друга – не самое приятное, знаете ли, — поморщился он, опустив глаза в пол, по нему было видно, что воспоминания о прошлом были не так приятны. — Видимо, всё прошло не так хорошо, как хотелось бы. Её храброе сердце просто не выдержало этого. Странный парадокс, неправда ли? Она пожертвовала собой, чтобы дать жизнь трём своим котятам.       Они были такие маленькие и крохотные, постоянно жалобно мяукали. Мне пришлось достать пипетку и кормить их самому. Впрочем, спустя месяц они уже окрепли и заметно подросли, чему я был очень рад. Я думал, что только я один смотрел за ними и подкармливал их, пока однажды, по привычке завернув в подворотню, не наткнулся на светлого ангела среди этого душного города, от которого меня тошнит.       Она присела на корточки, совершенно не боясь испачкать свое платье в грязи и пыли. Тогда я впервые увидел её плечи и сразу же без памяти влюбился. Она смущенно заправила прядь волос за ухо, когда я подсел рядом и спросил: «Не правда ли они миленькие?». "Миленькой" тут была в действительности только она одна. Я не помню человека, с которым я был бы так откровенен и искренен. Она была на пару лет младше меня, но её внутренний мир был настолько безграничен, что с каждым проведенным с ней днем я открывал новую сторону её души. Её имя я миллион раз повторял перед сном каждую ночь. В её ослепительном взгляде я погибал каждый раз, когда она с нежностью сплетала воедино наши кисти рук и шептала о настолько личных вещах, что я, наверное, оставлю при себе. К слову о котятах, их мы пристроили в хорошие, как мне казалось, руки. — Ты любил её? — тихо спросила девушка напротив, нервно сглотнув, от чего у Юнги вырвался истеричный смешок. Она не совсем понимала, почему он это ей рассказывает. — Нет, я не любил её, — честно признался он, покачав головой. — Конечно же не любил. Любовь — понятие очень странное, знаете ли. Непостоянное. Вот вы кого-нибудь любите? — Ну... — замялась она, этот вопрос явно застал её врасплох. — Ну что-нибудь? Маму, папу, собачек, книжку, детей, стихи, рисование — что угодно? — Работу свою люблю, — тепло улыбнулась девушка, видя как взгляд Юнги становится живым, пока он рассказывает о счастливых моментах своего прошлого. — А солнце любите? — спросил он, подперев ладонями подбородок, и, получив её снисходительную улыбку, продолжил: — Никто никогда не писал стихов солнцу, не признавался в любви, но при этом каждый день радовался хорошей погоде. Очень часто мы не ценим то, что имеем, пока не потеряем это. «Найди то, что ты полюбишь, и позволь ему убить тебя», — мрачно процитировал он.       Юнги на секунду замолчал, а у девушки-врача по спине волной прошли мурашки: она поняла, что он имеет в виду, и от этого стало не по себе. — А я не любил её, — продолжил он спустя паузу, не отводя взгляд от глаз собеседницы, — я был одержим ею. Для меня она была божеством, которому я поклонялся каждый гребанный день. Солнцем, освещающим мне путь. Ради неё я жил, ради неё учился, ради неё просыпался по утрам...       Так вот, о чем это я? Меня до сих пор удивляет то, как она справлялась с демонами в моей голове, как искренне верила в меня, и эта вера помогла достичь мне небывалых высот. Помню, как впервые привел её в свою каморку и сыграл ей свою песню, посвященную одной только ей. Помню её слезы после услышанного. Помню каждую родинку на её теле, которую я лично зацеловал. Помню, как закончил учебу и как с появлением свободного времени с головой уходил в музыку. Помню, как дела пошли в гору и я получил контракт с престижным агентством. Помню, как у нас появились деньги и мне сорвало крышу. От любви к ней.       Я снял светлую и уютную квартиру в центре шумного мегаполиса, в котором был пару раз в жизни, и перевез её туда, чтобы каждое моё утро начиналось с поцелуя в щеку и обжигающего шею горячего дыхания. Я не знаю, что она нашла во мне. Не знаю, как можно так безрассудно, но вместе с тем преданно следовать за бесперспективным и совершенно глупым мечтателем, который... Который даже жизни-то не достоин. Она сделала из меня того, кем я являюсь. Являлся.       Она была со мною везде, где бы я ни был. Её туманный взгляд был высечен на обратной стороне моих век. Знаете, каково мне засыпать, зная, что виной моих кошмаров – её образ? Ха, ну конечно же нет. Никому не понять этого, да и я никому не пожелаю такого. Я сам... Собственноручно отрезал себя от хорошей жизни, в которой у меня было всё. Но об этом попозже, хорошо?       На его лице расплылась ласковая улыбка, а врач подперла рукой подбородок и приготовилась слушать дальше. Юнги был слишком харизматичен, чтобы не заслушаться его голосом. — Она соглашалась поехать в тур вместе со мной, лишь бы ни на секунду не отпускать мою руку. Менеджер был настолько зол, что нам иногда приходилось прятаться в подсобке, лишь бы он не заметил мои растрепанные волосы и её сбитое дыхание. Во времена туров нам с трудом удавалось ускользнуть от внимательного менеджера и выбраться в город. Мы ходили по выставкам, по безлюдным улочкам, по ресторанам и уютным кофейням. Я влюблялся в неё с каждым днём все больше и больше, стал походить на помешанного. Я никогда бы и подумать не мог, что настоящая любовь так выглядит. В сопливых книжках её описывают как что-то светлое, полное радости чувство с вечными «бабочками» в животе, но это далеко не так. Синоним к слову «любовь» — это страдание, постоянное страдание и боль. Любовь — это когда воздуха не хватает и создается впечатление, что еще немного и твоя грудная клетка разорвется на куски и лопнет как воздушный шарик. Любовь — это когда изнутри тебя пожирают те самые якобы «бабочки» и всё, что ты хочешь, это воедино слиться с предметом своего обожания. Любовь — это, черт возьми, когда тебя постоянно душит желание быть вечно рядом и доказать себе, ей, всему миру то, как же много она для тебя значит. Но никакие слова, никакие поцелуи, объятия и моменты близости не в силах в полной мере передать всё это, и вот от этого чувства собственной беспомощности становится невыносимо больно.       Юнги вдруг замолчал, пытаясь набрать в грудь побольше воздуха и отдышаться после такого яростного монолога, а ей на секунду показалось, что он буквально режет себя без ножа. Его глаза будто наливались кровью, и только сейчас она заметила, какие они на самом деле опухшие и покрасневшие. — Я фотографировал её постоянно, сотни раз на дню, — чуть тише продолжил он. — А потом обвешивал всю стену в нашей спальне её фотографиями. Вместе мы объездили полмира, а когда возвращались... В гостиной той квартиры, в которой мы жили, на стене однажды я повесил карту всего земного шара. Кусок бумаги был полностью истыкан разноцветными канцелярскими кнопками в тех местах, где мы были, и с каждым разом их количество на стене лишь прибавлялось. Она с удивительным энтузиазмом снова и снова прикрепляла новые кнопки в доказательство того, что я смог покорить мир. Что она не напрасно в меня верила. Мы жили, мы хотели жить. Мы наслаждались жизнью и временем, проведенным вдвоем.       Я дарил ей цветы каждый вторник как напоминание о нашей первой встрече. Ваза в спальне никогда не была пустой, там всегда были цветы. Её любимые белые розы, которые настолько въелись в привычку, что меня даже в какой-то момент начало тошнить даже от одного их вида, но ради неё я продолжал тратить время и деньги на то, чтобы выбрать лучший букет в городе и подарить его ей. Она всегда искренне радовалась и смущалась как в первый раз, когда я вставал перед ней на колени, отдавая ей цветы, и целовал её оголенный живот.       Я любил её каждой фиброй своей души, каждой клеточкой своего тела. Я отдавал ей всего себя без остатка, не думая о том, что могу получить что-то взамен, но из нас двоих она была более расчетлива: она взвешивала мою любовь на весах и выписывала чек на бóльшую сумму, отмахнувшись, что сдача ей не нужна – самое дорогое она уже получила. Шло время, я стал мотаться в тур без неё. Она не могла пропускать учебу на месяц, а я не мог и дня провести без неё. Постоянно звонил и писал. Такой идиот, повесил ей белые часы в нашу спальню и обвел красным маркером цифру семь. Семёрка была нашим особым числом. Я просил её уделить мне хотя бы минуту в день, именно одну минуту восьмого часа, чтобы подумать обо мне и чтобы в это же самое время где-то в другом конце земного шара я тоже мог думать о ней. Хотя, кого я обманывал? Я думал о ней целые сутки.       Так, как она, я уверен, любить никто больше в мире не способен. Я понял это только тогда, когда был за сотни километров от неё, лежа в холодной кровати какого-то отеля. Мне очень хотелось позвонить ей и поделиться своими мыслями, но взглянув на экран телефона, я решил не будить её, зная, что в 3:16 она крепко спит в моей футболке, прижимая к груди подушку. Той ночью я просыпался трижды. Просыпался и сжимал телефон, борясь с желанием позвонить, чтобы услышать её сонный и вместе с тем такой родной голос в трубке, твердящий «Мин Юнги, как же ты достал», и понять, как же я на самом деле соскучился. После каждого пробуждения я вновь и вновь прокручивал свой сон, в котором она была, а уже ближе к утру, когда моя рука в очередной раз потянулась к мобильнику, на дисплее загорелась её фотография. Бывает же... Она сказала, чтобы я перестал ей сниться. Из-за меня она опоздала на учебу. Её искренняя улыбка в «фейстайме» ломала мою грудную клетку, и я переставал дышать.       Юнги вдруг замолчал, уставившись в стену, а у бедной девушки глухо, но учащенно билось сердце. Что-то в этой истории тронуло её душу, от чего ей стало даже жалко его. Вряд ли кто-то сможет полюбить её так, как Юнги любил свою девушку. — А что было потом? — робко подала она голос. — Ну... Что стало с этой девушкой? — Потом? — переспросил Юнги, отвлекшись от стенки, и перевел взгляд на собеседницу, мягко улыбнувшись. — Если бы про меня написали книгу, то там бы не было никакого счастливого конца. Такие, как я, не достойны счастья. Они вообще ничего не достойны. — Она ушла от тебя? — почему-то вдруг догадалась она, но Юнги отрицательно покачал головой. — Если бы, — хмыкнул он, прикрыв глаза, и тихо прохрипел: — Если бы она ушла, то всё, наверное, было бы по-другому. Год назад всё это началось. Именно тогда я в страхе начал выпивать горсти таблеток, выписанных моим психиатром, но это не приносило никакого эффекта. Внутри меня поселился демон, который медленно, но верно сжирал меня изнутри. Я стал неуравновешенным. Во мне появилась тьма. Мне было страшно оставаться с самим собой наедине, не говоря уже о других людях. Моя история поиска в интернете напоминает список «10 типичных запросов маньяка-убийцы». Я задавался вопросом вкуса крови, способами того, как отмыть одежду, насколько громко хрустят ломающиеся кости и как больнее сломать шею человеку. Я нёс действительно полнейший бред, мои руки тряслись как у наркомана без дозы, а когда я готовил что-то на кухне и мне приходилось брать в руки нож, то я буквально выпадал из мира. Мое сознание в красках вырисовывало сцены кровавого убийства от первого лица. Тогда я впервые испугался тому, что со мной происходит. Стараясь не обращать на это внимание, я пытался просто не думать об этом, но как бы я не переключал свой мозг в более позитивное русло, по ночам мою душу разрывало от страха за себя и за неё.       Я постепенно терял контроль над собой. Последней каплей стали мои разбитые костяшки рук о белый кафель в ванной. Я совершенно не помнил, как сделал это, и абсолютно не осознавал, что я делаю. Увидев это, она ужасно испугалась. Думала, что я подрался с кем-то. В тот день она ласково целовала мои ладони и клеила поверх ран пластыри, а я впервые начал бояться за неё. Она отчетливо видела, как меня трясет, как у меня начинаются приступы и как я изо всех сил сдерживаю в себе эти вспышки ярости, но, видимо, она либо старалась не замечать этого, либо... Других вариантов я не нашел.       Мой первый поход к психологу случился после того случая в ванной. Психолог посоветовал обратиться мне уже к психиатру. Сказал, мол, ничего страшного, у всех бывают всплески эмоций. Попью таблетки и всё «устаканится». Да, возможно, они на какое-то время уменьшали количество приступов, но не избавляли меня от них окончательно. От такого временного эффекта с каждым днём всё становилось только хуже. Я начинал резать свои руки наискосок, когда оставался один дома, совершенно не отдавая себе отчет о своих действиях. Это помогало на какое-то время приглушить желание задушить кого-нибудь собственными руками.       Рассказ Юнги, который начинался довольно безобидно, принимал более серьезные обороты. Дыхание девушки-психолога слегка участилось. Она изо всех сил надеялась, что рассказал закончится не так, как она думает. — Вы, наверное, уже начали меня жалеть, — хмыкнул Юнги, потянувшись вперед и вытянув руки, и буквально лег на стол, уперевшись подбородком в деревянную мебель. — Но теперь скорее всего измените своё решение. — Нет, — она нервно сглотнула, пытаясь не смотреть в его игривые кошачьи глаза, — я не сделала никаких выводов. И не сделаю, пока ты не закончишь свою историю. — Ах вот как, — расстроенный, Юнги вернулся в привычное положение, в миг став серьёзным. — Я знаю, что я монстр. И она об этом знала. Инстинктивный щелчок внутри нас сработал почти одновременно: я потерял рассудок, а она молча сделала шаг навстречу, хотя знала, что эта дорога вела в пропасть.       Я ударил её по щеке, когда она только переступила порог дома, уронив свою сумку на пол. Шлепок был настолько сильный, что она не смогла удержать равновесие и отшатнулась к стене. Это было её ошибкой. Она умоляла меня перестать, просила о помощи и о пощаде. Она говорила, что любит меня... А я собственными руками вжимал её горло в стенку над своей головой. Она сумела царапнуть мне щеку и вырваться из моих цепких рук. Тогда я схватил первое, что попалось мне под руку — награда за песню года, ту, которую я пел ей в своей старой каморке, — и попал ей прямо по затылку. У неё шла кровь, она плакала и просила меня перестать, но я не понимал, что делаю, когда начал с силой разрывать на ней одежду.

«Юнги, это же я» «Юнги, ты меня слышишь?» «Пожалуйста, перестань, мне больно»

      Он вдруг осёкся. Его зрачки резко расширились, и он даже на секунду забыл, как дышать. Он вспомнил её голос, такой родной и манящий. Она слезно плакала и умоляла отпустить её. — Юнги? — настороженно спросила девушка, прищурив глаза, пока он в парализованном состоянии пялился в стену за её спиной. — Всё в порядке?

«Я же... люблю тебя»

— Я насиловал её, пока она еще была жива, — с горестью прошептал он, не в силах оторвать взгляд от стены, будто бы там, прямо за спиной его собеседницы, ловившей ртом воздух, стояла его девушка с гематомами на теле, разбитой губой и потекшим от слез макияжем. — Она потеряла сознание, а я продолжал засовывать свой член в неё. Она была совершенно сухая и чертовски узкая, и это бесило меня еще больше. Она всё еще продолжала дышать, и тогда я сорвался и побежал на кухню за тем самым ножом, который заточил с утра. Сначала я провел по её животу, надрезав нежную кожу, чтобы проверить остроту ножа, а потом пару раз воткнул его ей в области груди. Если бы мне кто-то сказал о чем-то подобном, я был бы – мягко говоря – в шоке и точно бы не спал потом сутки. Моя агрессия нашла выход, прозвучал финальный аккорд моего фортепиано, когда я трахнул её еще раз.       По щеке парня скатилась слеза, когда на последней фразе его голос предательски дрогнул, он почти не моргал, лишь продолжал нервно сглатывать и пялиться в стенку. По телу девушки волной прошлись мурашки, стоило ей в своей голове воспроизвести всю картину. — Её тело всё было в шрамах, крови и кровоподтеках, как я позднее увидел на фотографиях, принесенных следователем, — Юнги говорил тихо, а затем медленно перевел взгляд на собеседницу, заглянув ей прямо в глаза. — Она была без сознания, я мог бы спасти её, но выпитый мною алкоголь вперемешку с успокоительными окончательно снес мне крышу. Я не её убил, я себя убил.       Я понял, что натворил, слишком поздно. Когда очнулся будто ото сна, я кричал и бился в истерике, беспорядочно целовал её щеки, лоб, губы. Наивный. Полагал, что это поможет вернуть её, что я смогу всё исправить, снова заботиться о ней и любить её. Я жил с демонами в голове и пытался бороться с этим, но когда всё вот-вот должно было выйти из под контроля, мой психиатр вдруг перестал брать трубку, и я подумал, что это конец. Сейчас я просто стараюсь себя оправдать, хотя, впрочем, как бы я себя не оправдывал, свои грехи мне не искупить. Я натворил слишком много дерьма за свою короткую жизнь.       По коже девушки волной шли мурашки, она глотала ртом воздух и пыталась не разреветься. Страх от собственных мыслей накрыл её с головой, и она закрыла ладонями лицо. — Зачем? — спросила она дрожащим голосом. — Зачем ты это сделал?... — В тот момент меня и правда посещали мысли о том, чтобы пойти в ванну и перерезать себе вены, — Юнги полностью проигнорировал её вопрос. Его голос дрожал не меньше, но он изо всех сил старался сдерживать свои эмоции. — Убить человека оказалось намного проще, чем я думал. Сущий пустяк. А вот потом справиться с собой после этого оказалось слишком сложно. Невыносимо. Её тело начало остывать, пока я ревел навзрыд от осознания того, что я сделал. Я прижимал её окровавленную ладонь к своей щеке и целовал её тонкие пальцы, просил её не покидать меня, но она меня уже не слышала.       Юнги замолчал, отвернувшись в другую сторону, пока девушка, не выдержав, встала из-за стола и подошла к окну, изо всех сил стараясь вытереть наступившие слезы, и не хотела, чтобы он это видел. — Не стоит плакать, — подал голос Юнги через какое-то время. — Это же не вы убили свою девушку, так? Последней каплей, чтобы вскрыться в собственной ванной, наверное, стала записка, удивительным образом сумевшая выпасть из её сумки. Слезы смешались с кровью на моих щеках и градом падали на заключение врача, которое я читал, оперевшись на стенку. С ужасом от осознания того, что я прочел, я съехал по стене вниз. Справка о беременности, которую я держал в своих трясущихся пальцах, уже сильно испачкалась в крови. Шесть недель. Я, наверное, сорвал себе весь голос, ведь именно тогда соседи почуяли неладное и вызвали полицию, так что я просто не успел покончить с собой.       Он постарался улыбнуться, но натянутая улыбка вряд ли как-то смогла бы облегчить её состояние после услышанного. Она слишком прониклась рассказом Юнги и даже не ожидала такого поворота событий. Дверь в допросную резко открылась и в помещение вошел следователь. Ей пришлось долго объяснять, что она просто очень чувствительная девушка и её недавно бросил муж, а Юнги тут совсем-совсем ни причем. Парня увели, а у неё в голове промелькнула мысль всё-таки помочь ему, если он сам, конечно, решиться на это. Просьбу милой девушки, которая еще и смотрит так жалобно, следователь не выполнить просто не смог бы, тем более такую пустяковую — всего лишь позволить ей еще раз увидеть убийцу сегодня вечером. — Надеюсь, она простит меня и мы будем... счастливы? Кстати, вы же придете на мои похороны? — спросил он с ухмылкой перед тем, как уже вечером того же дня, сидя перед ней, решился всё же высыпать банку каких-то непонятных таблеток себе в рот. — На моих похоронах включите «save me*», буду признателен.       Кнопку записи на диктофоне она так и не нажала.