вини вино

Пустеет вторая бутылка, когда Александр Христофорович стягивает жилет. Другие части его костюма — включая галстук и ленту для волос — лежат небрежной кучей на полу у стула; закидывает Александр Христофорович ноги на стол, красуется в расстегнутой рубашке — золотистой порослью на груди. Яков Петрович проверяет быстро, не заметил ли господин офицер, куда устремился его взгляд, да отвлекается, теряется — потому что вскрыл Александр Христофорович третью бутылку да изволил приложиться к ней прямо так, не желая тянуться за кружкой. Александр Христофорович пьет вино долго, будто воду; вздрагивает на сильной, раскрытой взгляду шее кадык, стекает к подбородку упущенная капля. Якову Петровичу взгляда не оторвать от того, как губы розовые, влажные — с нежностью обнимают горлышко бутылки. Якову Петровичу хочется спросить его, какого черта. — Оскорбляю, — сипло говорит Александр Христофорович, — ваши тонкие петербургские чувства своими манерами? Простите. Яков Петрович качает головой — мол, что вы. Его кружка пуста наполовину; он помогал Александру Христофоровичу справиться с первой бутылкой, но на второй тот изрядно вырвался вперед, тягаться бесполезно. Как ни странно, от зрелища очень хочется выпить. Яков прикладывается — морщится: нагрелось и выдохлось. Александр Христофорович со стуком ставит стул на все четыре ножки, перегибается через стол. Бутылку протягивает. Яков ждет — нальет, пожалуй, в кружку, но нет; Александр Христофорович оставляет бутылку ему, а себе берет другую. Яков смотрит с интересом на горлышко, еще теплое от губ Александра Христофоровича. Трогает пальцами его, трогает пальцами свои губы. — Брезгуете? — Александр Христофорович морщится. — Ну так возьмите другую. Только пейте, черт бы вас побрал. Забыться хочет, после днем увиденного. Яков может его понять. Яков медленно принимается стягивать сюртук. — То-то же, — кивает Александр Христофорович удовлетворенно. Прикрывает глаза — свеча золотистыми искрами играет на длинных, светлых ресницах, — и потому пропускает момент, когда Яков закатывает рукава. Удивляется. Мутным, долгим взглядом одаряет, таким весомым — будто пальцами погладил, мурашки Яков Петрович чувствует на теле, волоски встают дыбом. Бога ради. Он даже не настолько много выпил. Отправляется сюртук на спинку стула, расстегивается воротник. — Жарко? — спрашивает Александр Христофорович. — Жарко, — соглашается Яков Петрович. Стол обходит, садится на край его перед Александром Христофоровичем; Александр Христофорович смотрит с мгновение на уровень пуговиц его жилета, потом ползет взглядом выше, выше и выше. В глаза заглядывает. Рот бездумно и бессмысленно приоткрыт — влажные, розовые губы, краешек языка. — Яков Петрович, — выговаривает, языком этим с трудом ворочая, — вы зачем. Сюда. А? — А затем, — отвечает Яков Петрович, и дерзость несусветная ничуть его не смущает, привык Яков Петрович следовать велению сердца, интуиции, если угодно будет сказать — ни разу чутье его не подводило. — Что поцеловать вас хочу, Александр Христофорович. Тянется долгое мгновение, вином и жаром каминным пропитанное. Яков Петрович проводит его за любованием, завитки волос, на лоб Александра Христофоровича падающие, сосчитать пытаясь; Александр Христофорович, видимо, за тяжелой мыслительной работой. Результат его измышлений Якова Петровича интересует не сильно, чай, не рабочие решают вопросы. — А, — говорит Александр Христофорович. Вздрагивают ресницы светлые, язык — по губам проходится, Яков Петрович медлит всего на мгновение, сбившись с мысли. Перстень, второй, третий, все отправляются на стол. Александр Христофорович взглядом их провожает, брови его поднимаются расстроенным треугольником, руку Яков Петровича он ловит, сжимает бережно, последней перстень подушечкой пальца поглаживает, будто кожу снимая касанием легким. Яков Петрович вздрагивает — для него очевидно, для Александра Христофоровича, блеском камня завороженного — едва заметно. — Зачем?.. Красиво же. — А это, Александр Христофорович, — поясняет Яков Петрович, учителем сельским себя чувствуя, простые истины истолковывающим, — чтобы перстнями своими я в волосах ваших вьющихся не запутался да боли не причинил, — и, взгляд еще один оценивающий бросив, уточняет: — Сверх приятного. Взвешивает Александр Христофорович эти слова, решение принимая, а после — губами к камню прижимается на мгновение короткое, будто клятву вассальную давая, и только тогда позволяет от него избавиться.