Раз в год

      Раз в год Дазай Осаму просит у директора отгул на день, который перетекает в недельное исчезновение. В конце концов, он возвращается, несколько потрёпанный и помятый, но, кажется, привычно раздражающий до зубного скрежета.       Когда это случается впервые, Куникида не сдерживает раздражения, и, если бы не возникший в офисе Фукузава, Дазаю пришлось бы отправиться в полёт через всю комнату от удара. Однако директор заверяет, что всё в порядке, хотя и смотрит на улыбающегося Дазая как-то странно, словно ища в его облике ответы на свои вопросы. Стоящий рядом Рампо тоже рассматривает их блудного коллегу, однако ухмыляется и быстро теряет ко всему интерес. Не будь в голову Доппо столь прочно вбиты правила приличия, он бы подошёл к Эдогаве и попытался бы вызнать, чем его глупый новый напарник занимался всю неделю.       Спустя год всё повторяется. Дазай машет всем рукой с привычной широкой улыбкой и рапортует, что завтра его не ждать. Отгул. Ровно в тот же день, что и год назад. Куникида подозрительно хмурится, глядя на напарника, тот же только дружелюбно хлопает по плечу: — Надеюсь, ты без меня не сильно заскучаешь, — и, насвистывая мотив песни про двойные самоубийства, Дазай покидает агентство.       Куникида ещё с несколько секунд сидит на месте ровно, а после, поднимаясь, выходит вслед за Дазаем. Это стоит ему колоссальных усилий, однако он успокаивает себя мыслью, что это ненадолго. Он просто узнает у Дазая, как долго его ещё не ждать и по каким причинам, а после уйдёт работать. Да, всё так. В конце концов, пропустить ужин — не так уж и страшно. — Дазай!       Тот, словно только того и ждал, оборачивается, и Доппо шокировано замирает. Дазай своими глазами (в голову невольно приходит сравнение с болотами) словно сверлит дыру в сердце напарника, а после говорит, как-то надломлено, тихо. — Я не тот, с кем стоит сближаться, Куникида-кун. Если не на что тратить время ужина, помоги Йосано-сан перетащить шкаф с медикаментами.       И уходит, коротко махнув рукой.       Через неделю он снова возвращается чуть помятый, и сидя рядом, Доппо чувствует едва ощутимый алкогольный шлейф.       И глаза-болота, кажется, плачут так же громко, как сейчас шутит их обладатель.

* * *

      На третий год Куникида специально делает в своём расписании пометку «Сходить домой к суицидальному идиоту и узнать, в чём дело», и с чувством смутной тревоги, ждёт конца рабочего дня.       Дазай, судя по прошлогоднему опыту, должен появиться на работе через два дня, так что сейчас самый пик его загула.       Доппо и сам не понимает, почему хочет узнать, в чём проблема у этого человека. Дазай отталкивает совершенно всем и не подходит ни под один пункт ни в одном из его идеалов, будь то идеал друга или второй половинки, или даже коллеги или знакомого.       Дазай в принципе не вписывается в его рамки человека. Дазай словно существует и не существует одновременно.       И правда неполноценный.       Вызнать, где он живёт, оказывается задачей не из лёгких, однако после штурмования кабинета Фукузавы, Доппо всё же получает заветный адрес, который тут же записывает в свой блокнот. Дазай не идеал, однако хочется хранить его адрес как можно тщательнее.       Сам Куникида живёт в старой квартире, оставшейся ему от родителей (всё же, в двадцать два года на зарплату сперва учителя, а потом детектива много не заработаешь), обставленной просто и со вкусом. Дом, в котором расположена квартира Дазая, несравнимо больше, и Куникида с иронией думает, каким образом Дазай за такое платит. Как никак, не в мафии уже.       Дверь в квартиру не заперта, и открыв, Доппо тут же чувствует тошнотворный запах алкоголя, причём, кажется, даже не одного вида. — Дазай!       В ответ лишь тихие бормотания из глубины квартиры. Тяжело вздохнув, Куникида щёлкает пару раз переключателем, и, убедившись, что свет, видимо, отключен, разувается в темноте. Пол тут грязный, и мужчина лишний раз корит себя то ли за чистоплотность, не позволяющую не брезговать, то ли за вколоченные правила приличия, не позволяющие не разуваться. Наверное, за всё и сразу.       Пройдя в зал, детектив вздыхает, глядя на коллегу. Дазай пьян. Вусмерть.       Закатное солнце слабо освещает комнату, давая, однако, осмотреть основные её очертания и Дазая, сидящего в окружении бутылок из-под алкоголя. — Знаешь, Одасаку, помогать слабым и обездоленным и правда приятно, — шатен пьяно улыбается, тоскливо глядя в пустоту бесконечно мёртвыми глазами. — В приюте, куда я в прошлом месяце направил деньги, закупили детям новые кровати. Так здорово, да? — он слабо смеётся, и смех этот, надломленный, напоминает бьющееся о пол стекло.       Куникида не знает, что ему сказать, лишь стоит в проходе и смотрит на напарника, даже не решаясь открыть рот.       Наверное, впервые ему видится не лентяй с таинственным прошлым, а… ребёнок? Да, именно ребёнок. Дазай выглядит беззащитно хрупким и несчастным мальчишкой сейчас, и Доппо нестерпимо хочется потрепать его по макушке и сказать, что всё будет хорошо. Что он хороший. Что он всё правильно делает. — Куникида-кун, зачем ты здесь? — Дазай поворачивается, растягивая губы в привычную раздражающую улыбку, только глаза — чёрные дыры, затягивающее болото, — бесконечно несчастные и тоскливые, как у ребёнка, отчаянно хватающегося за юбку матери, уводящей его в детский дом.       Вот и жизнь — такая же мама. — Ты нужен, — лишь тихо произносит Куникида невпопад, отвечая скорее на взгляд, чем на слова, а после, обходя бутылки из-под вина, виски, коньяка и даже, кажется, водки, садится рядом.       Губы Осаму мелко подрагивают, будто он вот-вот заплачет. — Я неполноценный… — Я знаю твою способность, не напоминай, — Куникида не замечает, как оборачивает всё в неловкую глупую шутку, что ему, в общем-то, не свойственно, и слегка обнимает Дазая, поглаживая того по волосам. Тот лишь издаёт скрежущий, как разбитое стекло, смешок. — Я ломаю тех, кто рядом… Они умирают, они страдают… Не приближайся…       Метафорические слёзы в глазах Дазая становятся настоящими, он утыкается в грудь Куникиды и заходится в хриплых всхлипах, обнажая того самого ребёнка, которого только что Доппо видел. — Ты просто заблудился. Выплачься.       И Дазай плачет. Навзрыд. И говорит, говорит, говорит, про то, как был один во тьме, как встретил Одасаку, такого хорошего, такого заботящегося о слабых, ясно видящего смысл своей жизни, как влюбился в него до беспамятства.       Куникида гладит по волосам, чувствуя себя снова учителем в школе, которому доводилось пару раз успокаивать детей.       Вот только Дазай — это страдающее дитя в n-ной степени, словно сотканное из лоскутков боли, отчаяния и ненависти к себе. — Я хочу спасти хотя бы тебя… — продолжает Дазай, и Куникида вздрагивает. — Ты похож на него… Хотя на первый взгляд и не скажешь…       Осаму слабо улыбается, глядя заплаканными глазами, и Доппо от этой улыбки на душе становится легче и спокойнее. Она искренняя. Она живая. И глаза кажутся тёплыми. — Тогда живи пока что, хотя бы ради меня.       Дазай кивает, прислоняясь ближе к Куникиде. — Останься со мной сегодня.       Куникида кивает, а после, доставая свой блокнот, вычёркивает первые пункты расписания на завтра. Всё равно не успеет. А после легко подхватывает Дазая на руки и относит в спальню, где укладывает на кровать. На тумбочке рядом с ней валяются чеки пожертвований и уведомления об отключении электричества и газа, которые сразу попадаются на глаза. — Вот глупый… — губы Доппо сама собой трогает улыбка, и он ложится рядом.       Третий год Дазай Осаму исчезает из поля зрения агентства на неделю, взяв однодневный отгул.       Но из поля зрения Куникиды он больше никогда не выйдет.