Вкрапления

      Первое, что видит Ляпис — густой туман. Второе — круглые границы ямы, в которой она лежит.              «Интересно,» — думает Ляпис, и осторожно встает, ощупывает себя, осматривает, осматривается. — Где же я? — она пытается уцепиться за края и подняться наверх, но мягкая земля осыпается под пальцами, а ноги вязнут, проваливаются по щиколотки, стоит ей приготовиться для высокого прыжка. — Какое странное место.              — Странное, — апатично соглашается кто-то сверху, а затем протягивает ей тонкую руку. — Поднимайся, это был очень долгий сон.              Ляпис не видит лица незнакомки, лишь слабый, зеленоватый свет ее камня, которого ей вдруг отчаянно сильно хочется коснуться.              Когда Лазурит сжимает полупрозрачные пальцы, раздается громкий треск, который ужасом пробирает ее до самой сути.              Мир совершает кувырок, становится жестким, реальным. До звона, до трещин в висках.              — О-о-ох…              На ее теле — белый шелковый халат, а укрыта она длинной простыней, защищающей от пыли и лишних глаз.              Так принято провожать безвозвратно уснувших.              Значит, она действительно потерпела неудачу в своей попытке обратиться к лунарийцам.              Какая досада.              Ляпис шевелит пальцами ног, затем рук, сразу ощущает непривычную тяжесть, идущую от плеч. Сжимает кисть в кулак.              Какая податливая и чувствительная у нее ладонь. Движения пока тяжелые, очень непривычные. Но отклик — хороший. Тело слушается ее, это главное.              Она снимает с себя простынь. Мягкий полумрак щадит ее отвыкшие от света глаза, хотя все тело буквально звенит от голода. Инклюзии внутри Лазурит соскучились по сытному солнечному свету, теплому и яркому. Будет хорошо, если на ней нет пудры, потому что иначе она сотрет ее, будет бегать под солнцем до тех пор, пока не впитает в себя весь дневной свет. Как неразумная малютка, только приведенная Учителем. Как не стыдно, Лазурит.              Ляпис опирается на ладони и смотрит вверх.              Да, все верно, она в зале спящих. Где-то здесь должен быть бамбуковый ящик с Падпараджей, а в коробках среди ровных полок — осколки тех, кого забрали на Луну.              Даже если мир вокруг меняется, это место остается неизменным и тихим, как улыбка Призрак.              «Каингорм,» — зудом у шеи.              — ! — Лазурит подносит руку самому лицу.              Сплав!              «Нужно было догадаться об этом сразу,» — Ляпис раздраженно цокает языком, затем касается шеи.              Так и есть.              Когда она отнимает руку, от ее пальцев к шее тянутся тонкие золотые ниточки.              Шов.              Скол.              А под ним — чужое, необычное.              Т е л о.              Чье?              Чье же это тело?              Ляпис пытается стереть пудру подолом халата, но она дополнительно покрыта тонким слоем смолы.              Великолепно.              Она вздыхает.              Конечно же, ей ответят, когда она спросит, но это и в половину не так интересно, как найти ответ самой.              Лазурит поправляет волосы, а затем встает, аккуратно складывает простынь и направляется в мастерскую Рутил.              Информация, которую она получила от чужих инклюзий, была подробной, но не содержала в себе ничего об их владельце.              Максимально обобщенные данные.              Кто-то определенно не желает ничего о себе рассказывать.              Какая приятная загадка сразу по пробуждении, она ни в коем случае не станет откладывать ее решение.              Ее ушей достигает звук перебираемых кристаллов. Такой знакомый и печальный.              Рутил все еще собирает Падпараджу.              Лазурит встает на цыпочки, осторожно выглядывает из-за угла. Мастерская залита светом, что мягко накрывает подолом две знакомые фигуры.              Да, вот она, внимательная и сосредоточенная Рутил. В ее сведенных бровях и плотно сжатых губах читаются мирриады провальных операций, но огонь ее надежды все так же силен, пусть и не так слепяще ярок.              А Падпараджа. Лазурит видишь лишь краешек ее лица, но понимает, что Падпараджа не изменилась. Такая же умиротворенная, расслабленная, словно легла подремать среди высокой осоки.              Лазурит как никогда ясно ощущает время, что навсегда ушло с начала ее сна.              Долгого, долгого сна…              Солнце за окном накрыли тучи. Рутил отрывается от сборки, разминает спину, но затем вновь садится перед ящиком, опускается на колени.              Лазурит стоит уходить.              Но она стоит как вкопанная.              Рутил снимает мягкие батистовые перчатки, берет в руку безвольную ладонь Падпараджи, прижимает к щеке.              — Знаешь, — почти неслышно шепчет она, — я по тебе очень, очень тоскую…              Тело Ляпис будто само собой разворачивается в сторону выхода. Лазурит будто сбрасывает наваждение и бесшумно, но быстро покидает мастерскую.              Коридоры школы пусты. Как всегда бывает в солнечные дни.              Ляпис не хочется выходить через парадный вход, поэтому она осторожно проходит мимо комнат в поисках открытого окна.              На самом деле, она может зайти в любую, но любопытство манит ее поиграть в угадайку.              Кто остался, кто ушел, кто прибыл.              Найдется ли среди комнат одна, пустующая, которую не хотят отдавать другим в бесплодной надежде, что владелец когда-нибудь проснется?              Ляпис уверена, что да.              Ляпис гуляет по коридорам, словно эхо зимней метели. Ветер треплет полы ее халата, цепляется за волосы. Инклюзии нового тела сообщают ей, кто где живет, чья перед ней комната, но не подсказывают о характере хозяина, потому что Ляпис их об этом не просит.              «Какие исполнительные,» — Ляпис заглядывает в комнату Алмаз, но не переступает порог.              — С сегодняшнего дня мы с Борт работаем в паре…              Перед ней — сияющий во мраке самоцвет. Сотканная из цветных бликов, она словно разгоняла ночную темноту одним своим присутствием.              А перед ней, сцепив руки за спиной, стоит второй.              С тусклым, мятным светом.              Ляпис в порыве тянет к ней руку, но сжимает в кулак лишь пустоту.              «Кто ты, кто ты…» — бьется в ее голове навязчивая мысль.              А еще.              Окно в комнате Алмаз было открытым.              Было ли?              Ляпис не задумывается об этой важной-неважной детали, просто выходит на улицу, под солнце, под желанное долгожданное солнце.              Когда прямые лучи касаются ее лица, груди, острых коленей, Лазурит хочет смеяться и танцевать. После такого долгого сна в ней бурлит энергия, пробудившаяся сила. Кажется, она способна на невозможное, что сейчас любая преграда будет ей по плечу.              «Успокойся, успокойся,» — укрощает эмоции холодный рассудок. — "Еще не время для подвигов, у нас слишком мало информации."              Ляпис вздыхает - с собой не поспоришь - и падает на траву.              В отдалении слышатся голоса других самоцветов. Их приносит ветер, дующий с моря. Тучи идут оттуда же, проплывая по небу разрозненными сизыми клочками — эхом минувшего утром шторма. Ляпис лежит на спине и наслаждается звуками мира. Стрекот кузнечиков, шум травы, чьи-то шаги внутри школы, мерные взмахи крыльев бабочки — все это наполняет собой Лазурит, наполняет энергией, жизнью, по которой она соскучилась за тягучую дрему в зале спящих.              На нос Ляпис садится крохотная лимонница.              — Какая милая, — она подставляет насекомому палец. — И смелая. — Улыбается. — Ты, кстати, первое живое существо, с которым я пошла на контакт после пробуждения, гордись. — Ляпис ловит себя на том, как глупо все это смотрится со стороны и качает головой.              Лазурит любуется блеском сплава и мелкими чешуйками на тонких крылышках.              Так непривычно было ощущать вместо рук податливый металл, который теперь и есть твои руки. А еще он пронизывает тебя насквозь, образует систему, подобную корневой, мирно дремлет в полостях тела, неподвижный и тяжелый. Но Ляпис не против. Сплав, вероятно из золота и платины, довольно твердый, форму держит постоянную, смягчаясь лишь на внутренней стороне кисти, показывает небывалую чувствительность.              Ляпис стоит изучить его свойства подробнее, а так же узнать, как самоцвет или самоцветы пришли к такому решению.              «А было ли это решением?..» — ее и не ее в то же время мысль. — «Быть может, один безрассудный порыв? С обеих сторон.»              «Если…»              — А-а-а, медузка №4563, меня никто не воспринимает всерьез, — рядом шелестит трава. — Учитель не хочет разрешать мне сражаться, другие смеются из-за твердости, только ты и этот дурацкий журнал мои союзники. — Вздох. — Почему мне никак не найдется достойное занятие? Тем более, что я уже даже выбрала себе меч и собираюсь изобрести свою технику победы над лунянами.              Ляпис фыркает.              — Может, это просто не то занятие, которое тебе действительно подходит? — Ляпис поворачивается в сторону голоса.              Никого.              А внутри, на ладонь ниже шва, что-то говорит ей с тоскою:              — Пожалуй.              Вспархивает вверх одинокая лимонница.              Ляпис закрывает лицо руками, давит, словно хочет спрятаться за монолитом золотой маски.              С ней что-то не так. Если последствия присоединения головы к телу в виде обрывочных образов, которые сохранились в памяти предыдущего владельца, понятны и не вызывают у нее страха, то голос внутри, другой чужой голос был непонятен. Является ли это следствием того, что соотношение инклюзий в ее случае находится в меньшей доле? Тогда почему телом сейчас управляет она? Ее инклюзии должны были вступить в симбиоз и подчиниться большинству, которые выступают основой, телом для ее головы. Ее память и память увеченного самоцвета, по логике, предполагают собой если не слияние, то подавление личности одного из них.              Но Ляпис Лазурит остается Ляпис Лазурит.              Сплав тонким кружевом касается ее губ, забирается под сомкнутые веки.              — Ты в этом так уверена?              И снова новый голос.              Г о л о с а.              Высокий и низкий, густой и звонкий.              Первый можно услышать у каждого второго самоцвета, особенно у хрупких малышек, только появившихся на свет.              Второй…              Второй она слышала разве что у Учителя.              Память не вовремя подбрасывает ей старое желание.              Причину, по которой она потеряла тело.              — В тебе слишком много всего, — золото забивает собой ее рот.              — Острый ум, острый ум, мне нравится, — платина распирает собой ее грудь и живот. Но одним умом этот мир не понять, дитя. Помни это. Успокойся, успокойся, это фантомная боль, она скоро уймется. Нам всем сейчас тревожно, а еще — немного тоскливо.              — Тоскливо? — она едва может выговорить это слово, но сплав понимает все.              — Да, — платина ломает ее торс на куски, а затем заново собирает получившуюся мешанину. — Но это не важно. Сейчас.              — Сейчас тебе нужно решить, — шепот золота, кажется, способен перемолоть ее в пыль. — Вернешь ли ты смысл своего бессмертия в прежнее русло…              — Или проторишь новое, — в смехе платины слышится звон разбитого тела Лазурит.              Старого тела Лазурит.              — Выбирай, — Ляпис больше ничего не видит — слепящее золотое полотно заполнило собой все.              — Выбирай, выбирай…              От этого хора нет спасения. А главное, она не может понять, какого они хотят от нее решения, в чем подвох.              Ляпис сжимает зубы до скрипа - она не владеет собой, сплав корежит и ломает ее, требует ответа.       

Здесь и сейчас!

      — Я…              — Фос? — чужой голос, знакомый голос.              Имя… имя… Ее имя. Прежнее имя!              — Ах! — Лазурит резко садится.              Ее руки такие же, какие были.              Она абсолютно цела.              Что это было, наваждение?              Или…              — Фос, — стук каблуков, рука на плече.              Сияние. Яркое. Слепящее.              Алмаз.              — Ты… — Алмаз хочет что-то сказать ей, но вдруг замолкает, и лицо ее из радостного становится печальным. — Ах… — она спохватывается слишком поздно, но все равно старается, похвально старается. — Извини, Лазурит.              — Ничего, — голос хриплый, надтреснутый. — Ты изменилась, Алма.              — Это прозвище, только ты называешь меня так твердо, — Алмаз улыбается, медлит мгновение, прежде чем коснуться ее руки. — С возвращением.              — Да, — Ляпис прохладно относится к прикосновениям, но сейчас что-то внутри нее совсем не против, поэтому она гладит тыльную сторону ладони Алмаза подушечкой большого пальца. — Разочарована? — впрочем, эта слабость проходит быстро, и она поправляет волосы, используя это в качестве предлога разорвать тактильный контакт.              Жест настолько привычный, что успокаивает их обоих.              — Нет, — Алмаз не врет. — В конце концов… — челка падает ей на глаза. — В какой-то мере, это даже хорошо для нее, для Фосфофиллит.              — М? — прежний азарт и целеустремленность возвращаются к Лазурит.              Алмаз замечает это, но скрывает куда искуснее.              Встает на ноги. Тянет к Лазурит изящную руку.              — Пойдем, я отведу тебя к Учителю. Он будет рад тебе.              Ляпис сложно сказать, самовнушение это, или искренняя вера, но она соглашается. Встает самостоятельно, поправляет халат, кивает с вежливой маской, под которой проще всего скрывать свои мысли. У нее достаточно времени для того, чтобы успеть восстановить историю Фосфофиллит прежде, чем ей раскроют все карты.              — Сейчас перед школой никого нет, можно мы пойдем через главный ход, или хочешь срезать через окно? — Алмаз не злится, ее просто забавляет ситуация.              И немного привлекает нарушение правил.              — Извини за это, — Ляпис не чувствует и капли раскаяния.              — Ничего, — ей действительно все равно.              Они идут к главному входу, к узким прямоугольным водоемам с медузами; колоколам, что звоном сообщают тревожные вести. К месту, в котором они учились и познавали мир, в котором обрели друг друга. К маленькой школе среди пустого мира, в которой можно провести целую вечность.              Ляпис видит краем глаза знакомый силуэт.              — Подождите, подождите меня-я-я-а-а!              Фос пытается угнаться за другими, но ее ноги слишком хрупкие и медленные, а руки не в состоянии поднять даже легчайшего меча.              Но она не сдается, стучит каблуком, задирает нос, и кричит в небо, что бы все все услышали:              — Я ВСЕ РАВНО СТАНУ ЛУЧШЕ ВСЕ-Е-Е-Е-ЕХ!!!              И бежит на поляну, к смеющимся старшим сестрам.              Ее чистый, звонкий голос эхом отдается в ушах.              Алмаза и Лазурит.              Алмаз хорошо помнит тот день. Будто не прошло больше сотни лет.              Маленькая Фос злилась так потешно, что сама себя веселила. Но потом снова надувалась, как круглые рыбки у коралловых рифов.              «Ах Фос, Фос, почему же так вышло?»              Алмаз идет вперед, безукоризненно ровно держит спину, улыбается. И радуется, что нет в ней сплава, что сейчас бы бесстыдно марал ее щеки дорожками тягучей тоски, что неприятно ноет в груди.              

Как хорошо, что незнакомо Кости понятие слез.