be the meanest

      

ЭВА

Когда мы оказываемся в тренировочном центре, меня начинает подташнивать. От нахлынувшего волнения я перестаю чувствовать под собой землю, да и ноги, впрочем, тоже. Потолки здесь были слишком высокие, а цвета холодные — всё отделано хромом, металлом, удивительным, эластичным пластиком. Каждый мой шаг эхом отдавался от стен и потолка, из-за чего у меня жутко звенело в ушах, а булочки с маком и рисовая каша, которыми я сегодня позавтракала, подкатили к горлу, упорно просясь наружу. Присутствие прочих трибутов лишь усугубляло мою тревожность. Я чувствовала себя букашкой, ползающей под чьей-то гигантской лупой. Как это часто бывает, когда я не нахожу себе места, мои руки начинают жить своей собственной жизнью: приглаживают собранные в высокий хвост волосы, выбирают из тонкой безрукавки несуществующие нитки, поправляют приколотый к груди клочок ткани с номером «10». Как ни странно, присутствие Юнаса успокаивает меня. Конечно, я не обманывалась на его счет — земляк провалится сквозь землю при первой возможности, испарится, оставив меня совсем одну, без эмоциональной поддержки, но я благодарна даже за те жалкие минуты, которые мы проводим вместе. Крис хочет, чтобы мы были порознь и уделяли больше внимание другим трибутам, нежели друг к другу. Я легонько прикусываю щёку изнутри, снедаемая сомнением. Ярое стремление ментора разделить нас не укладывалось у меня в голове. Оборачиваюсь к Юнасу, чтобы понять, озадачился ли он также, как и я, однако не замечаю в выражении его лица паники. Из его пор сочится едкое негодование. Зуб даю, что дело в нашем менторе. В его несуразных указаниях. «Сначала костюм, теперь это... Можно подумать, Крис пытается заочно списать Юнаса со счетов» Земляк ловит мой изучающий взгляд и на какое-то мгновение наши глаза встречаются. Хотя его радужки были серыми, как мои, было в них что-то стеклянное, отталкивающее. Я неловко отворачиваю голову, стараясь стряхнуть с себя неуместный мандраж. «Кретинка. Нашла о чём беспокоиться на кануне кровавой бани. Что с того, что у парня взор как у дохлой рыбы? Это никого не убьёт. Другое дело — ножи. Нож может убить, а нож в опытной руке и подавно» Собственная догадка застаёт меня врасплох. Быть может, мысль о том, чтобы зарезать меня уже давно зреет в сознании Юнаса и вот-вот зацветёт. «Ты мой враг, я твой враг, вон тот парень наш враг, и та девушка наш враг. Среди них нет друзей, и союзников тоже». На самом ли деле он так считает? Неловко обхватываю себя руками и не могу сдержать стона. Мысленно корю себя за необдуманный, резвый жест. Запястье левой руки неприятно отдаёт болью, но провальная попытка оборвать вереницу грядущих страданий доставляет мне куда больше мук. Заставляю себя собраться с духом. Я не имею права показывать свою уязвлённость. «Приложи максимум усилий, чтобы произвести хорошее впечатление» Указание ментора крутится в моей в голове всё время, пока главный тренер, высокий мужчина с чудными салатовыми волосами и заострённым, на манер птичьего клюва, носом, рассказывает нам о том, как работает тренировочный центр. Единственное, что я уяснила, это что центр разбит на множество секций и к каждой прилагается личный инструктор, самое главное — схватки с другими трибутами строго запрещены. «И слава богу». Пожалуй, большего об этом месте мне знать не нужно. Когда тренер заканчивает свою лекцию, трибуты — кто в одиночку, кто скучковавшись в небольшие стайки — суетливо расходятся по тренировочному центру. Не раздумывая ни секунды, трогаюсь с места и следую за номером «2». «Что я собираюсь делать? — шестерёнки в мозгу приходят в движение, между моих бровей пролегает складка. Я понятия не имею, куда и за кем иду, но разве это имеет значение? Всяко лучше, чем стоять посреди зала разинув рот, пока все остальные сразу же определились, чем собираются заниматься. — Я должна себя зарекомендовать. Но как? — ещё чуть-чуть, и я начну наступать вальяжно вышагивающему парню на пятки. Хороша я буду, если врежусь в него, а потом начну вешать на уши лапшу о том, какая я крутая. Этот сезон — сезон добровольцев, неуклюжестью их не взять, очарованием тоже. Старательно прячу раздражение, вызванное требованием Криса. Произведи хорошее впечатление! Как этого добиться? Мои плечи поднимаются от тяжкого вздоха. — Придётся как-нибудь выкручиваться» Мы останавливаемся возле секции с копьями. От одного беглого взгляда в сторону арсенала моё сердце пропускает удар. Воображение услужливо подбрасывает мне кровавые образы: копья пронизывают меня с той же лёгкостью, с которой я насаживаю варёную колбасу на вилку. Вот я была, а вот меня нет. Съели. Инструктор, жилистая дама около тридцати, сдержанно приветствует нас — отмечает, что нас, как всегда, целая толпа, хотя мы оказываемся здесь впервые. Разумеется, для человека, проработавшего здесь много лет, каждая партия трибутов мало отличается от предыдущей. Не сомневаюсь, что она роняет эту фразу каждый год, чтобы подчеркнуть популярность своей секции. Вокруг меня собирались тени — прочие трибуты, решившие начать свою подготовку с метания копьём, девушка из второго, оба трибута из четвёртого и девушка из первого. О лучшей компании можно лишь мечтать. Овечка затесалась в стаю волков. Представляю комичную реакцию Исака, его вскинутые брови и кислую, задумчивую гримасу. «Если подумать, всё не так ужасно. Ляжешь спать с собакой, проснешься с блохами» Посмотрю на этих зубоскалов и наверняка чему-нибудь научусь. — Напоминаю, что руки распускать строго запрещено, — инструктор одаривает парня из четвёртого дистрикта выразительным взглядом, словно могла читать его мысли и заранее пресекала агрессивное поведение. — Если понадобиться партнёр, здесь есть специально обученные этому люди. С неохотой оглядываюсь на трибута из четвёртого. Его образ выплывает на поверхность моего сознания и моё лицо светлеет: его я припоминаю. По трансляции жатвы создалось впечатление, что парень выиграл в лотерею, а не вызвался умереть на потеху публике. Его улыбка не шла ни в какое сравнение со сладостью или обольщением, а в корне наоборот. Его беззаботный, обходительный образ явно вырос из чего-то прогорклого и недоброго. «Неужели он не понимает, что кровью расписался в книге дьявола?» И без того напряжённая атмосфера становится невыносимой. Девушка из второго, с острыми чертами лица и раскосыми карими глазами подтверждает мои догадки — белокурый юноша из четвёртого коробит её также, как и меня. Я вжимаю голову в плечи, оголённая кожа шеи и щиколоток покрывается скользкими мурашками. Каким бы фруктом он ни был, я искренне сочувствую тому, кто вздумает его раскусить. Поджимаю губы, запоздало задавшись вопросом: куда подевался номер «1»? Девушка из второго — не её ли Крис окрестил «дерзкой Саной»? — тянется к оружию первой. Её пухлые, маленькие ладошки ловко обхватывают отделанное плотным чёрным материалом копье: она склоняет голову в бок, как коршун, готовящийся спикировать вниз и вонзиться когтями в жертву, но вместо того, чтобы метнуть копье в манекена, передумывает и резко опускает руку с оружием вниз. Хладнокровие, которым я могла похвастаться ровно до этого момента, не выдерживает и с треском расползается по швам. Всё моё тело, напряжённое и озябшее, вздрагивает, я раскидываю руки в стороны, как если бы шагала по узенькому мосту над пропастью, и начинаю пятиться назад. Будто это может меня спасти. «Почему она остановилась? Ей веселее целиться во что-то движущееся, живое? — кровь в жилах начинает кипеть, глаза лихорадочно бегают по миниатюрной фигуре девушки. Я неосознанно пытаюсь её просканировать, как рентгеновский аппарат. Её аккуратные маленькие пальцы по-прежнему крепко сжимались вокруг копья, но что заполняет её думы? Когда до меня доходит, воздух со свистом вырывается из лёгких. — Она сейчас развернётся» Однако она не разворачивается. Судя по беспечности, с которой она поглядывала на арсенал и недовольное постукивание копьем по плиточному полу, её не устраивал либо размер выбранного копья, либо его баланс. Какая бы дилемма не бередила её мысли, это не имело значения, потому что в моих мыслях всё уже было предрешено. Я погибала — не от её руки и даже не от моей собственной. Смерть пришла откуда-то из вне, непрошенная гостья, мгновенно ставшая хозяйкой положения. Я умирала, дёргаясь в уродливых конвульсиях, нашпигованная наконечниками копий, и из меня с тихим бульканьем выливались остатки крови. Всё заливала чернь, густая и волокнистая, как чернила. Мои ноги подкашиваются, а вместе с ними и боевой настрой. «Интересно, вырвет ли меня напоследок?» В моей голове вспыхивает образ скрюченного тела посреди лужи желтоватой блевотины. Бойцовский дух во всей красе. Не думаю, что Крис сильно разочаруется этим фееричным провалом — не он ли во всеуслышание трезвонит о том, что с моей внешностью нужно быть лишь чуть-чуть умнее пробки, а всё остальное так, ерунда? Во мне теплится слабый огонёк надежды, что ментор будет ко мне снисходителен. Прежде чем мои колени с глухим грохотом стукнулись о пол, чья-то рука грубо впивается в мое предплечье и вздёргивает меня вверх, как тряпичную куклу. Разбившийся на мелкие кусочки мир вновь собирается воедино и я смутно осознаю, что на меня с недовольством взирали шесть пар глаз. Как, должно быть, по-идиотски я сейчас выгляжу. Лицо обжигает предательский румянец, нижняя губа подрагивает. В недоумении таращусь на мощные пальцы, полностью сомкнувшиеся вокруг моей руки, будто в жизни пальцев не видела. Приподнимаю подбородок и наталкиваюсь взглядом на сбитую с толку физиономию номера «2». — Ты что делаешь? «Разваливаюсь, не видно что-ли?» — Проверяю реакцию, — и откуда только это взялось? Осторожно двигаю плечом из стороны в сторону, и чувствую, как хватка юноши ослабевает: на коже остаются бледно-розовые следы от его фаланг. — И как — удовлетворительно? — не похоже, чтобы номер «2» пытался меня высмеять. Стало быть, он не смекнул, что я едва не откинулась от предвкушения грядущих Игр. Я выпрямляюсь, всем своим видом демонстрируя безразличие. — Вполне. Удача улыбнулась мне самым неожиданным образом — губами широкоплечего профи из дистрикта 2. И я подумывала улыбнуться в ответ.

ЮНАС

— Ну? — требовательный голос Шистада бьёт по ушам едва я перекидываю ногу через порог наших апартаментов. Эва неуверенно мнётся у меня за плечами: я слышу негромкое шарканье её ботинок. — Мои Хугин и Мунин весь день порхали по тренировочному центру. Наверняка, вы переполнены впечатлениями. Делитесь. Если бы во мне оставалась хоть крупица энергии, я бы огрызнулся, но всё, на что меня хватило, это раздражённое фырканье. Хугин и Мунин — это мифические вороны, отголоски прежнего мира, в котором восхваляли иллюзию и чудные байки о колдовстве и иных вселенных. Эту легенду я знаю: добрая половина нашего дистрикта, включая мою семью, самого Криса и даже Эву, судя по её восковой бледности и серым глазам, являются потомками скандинавов. На уроках в школе нам об этом не рассказывают — на кой чёрт захламлять наши головы сказками и приданиями, если можно усиленно форсировать капитолийскую пропаганду? Скотоводство и защита великого Капитолия. Щедрость столицы и уход за скотиной. Скот и Капитолий. Вот и все знания, которые мы имеем право получать. Однако легенда о двух воронах, послушных прислужниках верховного бога — О́дин, или Во́тан, не припоминаю — скармливалась нам вместе с материнским молоком. Я не могу вспомнить конкретного эпизода, когда впервые её услышал. Как и шрамы, она, кажется, была со мной на протяжении всей жизни. «Приехали. Шистад возомнил себя богом. Только этого счастья мне нехватало, — я плетусь через широкий зал, игнорируя ментора и куратора, такого непривычно тихого, что я не сразу заметил его присутствие. Меня одолевает уныние. — А я рассчитывал, что Уиннимелфред и носа здесь не покажет из-за нашего с Эвой поведения» Никто не успевает обмолвиться и словом, когда за мной захлопывается дверь. Признаться честно, я даже не показушничаю. Уиннимелфред и его моральное благополучие мне безразличны, от Эвы мне так и так приходиться шарахаться, как от чумной, а Крис только порадуется моему молчаливому неповиновению. «Он обязан быть мной доволен. Знает ведь — я из кожи вон вылезу, но буду соответствовать всем его ожиданиям» Моё тело было напряжено, а от запаха пота, окисления и чувства голода меня мутило. Нервозно распутываю тесемки на штанах, сбрасываю кожаные башмаки, стягиваю свитер — шумно ворчу, зацепившись волосами за какую-то этикетку — и когда на мне не остаётся даже нижнего белья, нетерпеливо забираюсь в душ. Вот бы напряжение могло завихриться у водостока вместе с водой, грязью и потом, и исчезнуть в трубах. Мои веки смыкаются, я подставляю лицо под горячие струи душа — щёки, подбородок и лоб начинает покалывать, как от острых поцелуев — и стою так какое-то время, борясь с пульсирующей болью в левом виске. День выдался непродуктивным и изматывающим. Как и было велено, я старался держаться особняком: потоптался возле секции вязания узлов, но не нашёл в этом ничего привлекательного. Минут пятнадцать торчал у секции трав — инструктор, приятной наружности девушка по имени Амара, с модифицированными золотыми радужками, зачитывала лекцию о ядовитых плодах, растениях и ягодах. Это уже было интересно, однако мне было не суждено дослушать её до конца. Трибуты из двенадцатого, низкорослая девочка тринадцати лет и зелёный от страха парнишка годом младше прервали наше с Амарой мирное уединение и я двинулся дальше. Не то чтобы меня распирало желание схватиться за ножи, но я ощутил укол ревности, когда мрачный юноша из первого дистрикта принялся метать один нож за другим в выставленных полукругом манекенов. У меня ножи были вместо погремушек, потому что родителям не терпелось заставить меня работать, а этот тренировался чтобы стать профессиональным головорезом. Пару раз он всё-таки промахивается, но я и бровью не веду — остаюсь ниже травы, тише воды, заглядываю то в одну секцию, то в другую. Меня донимает скука и неопределённость. Не знаю, чего я ожидал от соперников, но большинство из них бездельно прогуливались по тренировочному центру, хватаясь за непосильные им задания. Эва не попадалась мне на глаза с самого утра. Последние несколько часов я обхаживаю секцию выживания. Разговаривая с чопорным инструктором не проявляю никакого интереса, на его вопросы отвечаю скупо «да», «нет», «хорошо» и «понятно». Обед нарочно пропускаю, хотя у меня как назло засосало под ложечкой. Ни одной весомой причины не наесться до отвала у меня нет, однако мне не хочется ютиться в обеденном зале с прочими трибутами. Не хочется слушать тупое гыгыканье профи, бряканье столовых приборов и голодное чавканье. Атмосфера в тренировочном центре была зловещей, почти кладбищенской. Я умостился на матах на краю секции: широко расставил колени, сдвинул брови к переносице и принялся за разведение костра. Дело-то нехитрое, более того, мне доводилось заниматься этим прежде — после того, как сестра умерла из-за паразитов, всё порченое мясо мы сжигали на заднем дворе. Неважно, насколько паршиво обстояли дела: если на бычьей ляжке обнаруживались эти плотоядные гады, то и бычьи потроха никто покупать не захочет. Мы жили впроголодь, но любое, даже самое нищее и голодное существование было лучше участи моей сестры. С тех пор, как она умерла, я чувствую себя окостеневшим. Одно воспоминание тащит за собой другое, они как звенья, являются друг за другом, и я снова переживаю её болезнь, похороны. Требуху заражённого мяса и густой, голубой дым, расходящийся во все стороны, путающийся в волосах, заползающий в глаза и глотку. Чтобы вырваться из тисков прошлого, вскидываю голову и замечаю её. Моё лицо вытягивается, руки застывают над раздробленным в дупле деревца отверстием, ноздри раздуваются от удивления. Ситуация дебильнее не придумаешь. Пока я на цыпочках сновал туда-сюда, изображая призрака, эта девчонка, видимо, им была. Она не выдала себя ни голосом, ни шорохом, явилась чёрт пойми из-за какого угла, устроилась напротив меня и теперь корпит над разведением костра. Мой рот наполняется металлическим привкусом раздражения. Внимание привлекает наклейка на её розовой, в тон поросячьей коже, кофте. Семь. Понятно, она из дистрикта лесорубов. Неудивительно, что в её жестах столько уверенности и ловкости. «Ладно, — я решаю не менять выбранного положения. День уже клонится к концу, а седьмая хотя бы не пытается заговорить со мной. — Думаю, я ей до лампочки, ровно как и она мне» Так мы и просидели до самого отбоя, я и девушка-призрак с платиновыми волосами и округлёнными, по пять копеек, глазёнками. «Надо было ей представиться, — мои руки всё ещё покрыты липкой смолой от древесины. Усердно тру костяшками пальцев сначала одну ладонь, затем вторую. — Молчаливый и косматый я вызываю куда больше подозрений, чем допытливый и болтливый» Это как с тем безумным парнем из Дома Правосудия — оба застигли меня врасплох. Я и опомниться не успел, как наша встреча подошла к концу. Ничтожная минута, а я потом голову сломал, гадая, что это такое было. Выбираюсь из душа, тыкаю на сенсорные панели, встроенные в плиточные стены, и меня окутывает жаркий сухой воздух. Переступаю с ноги на ногу, чтобы как следует обсохнуть. Выжимаю волосы и вода струйками бежит по теперь уже высохшему телу. Ради интереса мажу лицо густым пурпурным кремом. Хмурюсь, глядя в зеркало. На коже он становится прозрачным и придаёт мне какое-то нелепое сияние. «Уиннимелфред оценит, — возвращаюсь в свою комнату, наспех одеваю брошенную на кровати одежду, заправляю шнурки в ботинки. Волосы прилипают к лицу, как мушки к липкой ленте. В нашей мясной лавке таких ловушек полно, особенно в летнее время. Комары, мошки и прочая летучая гадость намертво приклеивается к липкой поверхности, потом только с лапами можно отодрать. Нервно зачёсываю непослушные волосы назад, мало ли что. — Поужинаю как следует и завалюсь спать» Как бы не так. За всеми терзаниями о «седьмой» и внезапной тоске по парню, которого я совсем не знал, я совершенно позабыл о том, как виртуозно Кристоффер Шистад ломает чужие планы. Стоит мне появиться в поле зрения ментора, вся его кокетливая непринуждённость — разумеется, для обольщения Эвы, которая и так не знает, куда деться от смущения — трансформируется во что-то лукавое и жесткое. Глаза цвета бутылочного стекла пытаются просверлить во мне дыру. Живая беседа за столом прерывается, Уиннимелфред нервно постукивает длинными полированными ногтями по кромке чашки с дымящейся чёрной жидкостью, Эва кивком указывает на свободный стул напротив ментора. Молча усаживаюсь за стол и принимаюсь за зажаренную до золотой корочки курицу: горячее мясо обжигает пальцы, но я оголодал, как дворовый пёс, поэтому выдерживаю жар. Вопреки моим опасениям, беседа возвращается в прежнее русло и Эва негромко делится с ментором своими достижениями — время от времени она прерывается, откусывает по кусочку от гигантского бутерброда с творожным сыром и запивает горячим молоком — и хотя Шистад делает вид, что поглощён рассказами моей землячки, я чувствую, что его так и подрывает переключиться на меня. Он не мог обделить меня вниманием, я ведь его любимчик. — Я еле уговорил Криса не вытаскивать тебя из душа, — как-то стеснительно признается куратор. От пронзившего меня шока я даже перестаю жевать. Поднимаю глаза от тарелки, чтобы убедиться: капитолийский чудик обращается ко мне. — Он такой взвинченный, готов был выволочь тебя сюда голышом. Бедная Марла повторно бы слегла с сердцем, если бы увидела его таким. Мои губы сворачиваются, как кислое молоко, но вовсе не из-за перспективы столкнуться с Шистадом в душе. Мне досаждает, что мы с Эвой и в половину не такая жуткая парочка, как мне бы того хотелось. Будь это так, Уиннимелфред не стал бы со мной заговаривать. «Может снова показать зубы? Пошвырять тарелки, разораться, обматерить всю семью куратора до десятого колена...» — Мы немного побросали копья, ничего особенного, — Эва передёргивает плечами, на её лице застыло мечтательное выражение. Говорит она, как всегда, вежливо и нерасторопно, точно пересказывает какие-то будничные хлопоты. — Его зовут Магнус. То, что Эва исхитрилась привлечь к себе внимание парня, и не абы какого, а профи, меня совершенно не впечатляет. Возможно всё дело в том, что она рыжая, а быть может, парень просто не пользовался популярностью у девушек из своего дистрикта, вот и увязался за первой смазливой мордашкой, которая ему улыбнулась. Я окинул Эву оценивающим взглядом, но увидел лишь эластичную повязку, скрывающую свежий шрам. — Что насчёт тебя, кожа-да-кости? — таким наглым тоном Крис мог обращаться только ко мне. Его издевка меня не задевает. В отличии от Эвы и Уиннимелфреда, остающихся в неведении, я прекрасно понимаю, что он всего-навсего поддерживает легенду наших антагонистических отношений. — Как ты себя чувствуешь? — ментор слегка откидывается на спинку стула, соединяет кончики пальцев друг с другом и изучает меня допытывающим взглядом. — Первый день обычно самый напряженный, от непривычки. Промакиваю уголок рта кружевной салфеткой и качаю головой с самым непринуждённым видом. — Я не устал. Разве что морально, но это не в счёт. Уиннимелфред подносит дрожащую руку с чашкой к губам, Эва невозмутимо нарезает себе ветчину. Мы с Крисом молчим, вперившись друг в друга, как два имбецила. «Ну а теперь что? Подерёмся?» Будто в насмешку, стол резко накреняется в бок: хрупкие блюдца из фарфора со звоном подпрыгивают, хрустальные фужеры на тонких ножках с треском разбиваются о пол, куратор взвизгивает, как свинья, когда её режут — кому как не мне знать, как это звучит? — напиток оказывается на его перламутровом воротничке, а он сам, ошалев от ужаса, старается прикрыться руками. Брызги разнообразных кушаний летят во все стороны: кажется, картофельное пюре попадает мне в правый глаз. Воздух наполняется ароматами тушенки, спирта, соевого соуса и пряного вина. Прежде чем из-под меня вылетает стул, успеваю заметить, что Эва, с ног до головы вымазанная сыром, один в один бутерброд, который недавно уминала за обе щёки, отскакивает к стене, зажав в руке чайную ложку. На её лице читается ужас:«Доигрались! Крис решил нас убить!» Мир переворачивается с ног на голову. Я пытаюсь опереться на руки и подняться: как назло, ладони были перепачканы жиром и скользили по гладкой поверхности пола. Мало того, что я безоружен, так ещё и наполовину ослеп. Мысли ураганом проносятся в голове. «Неужели он в конец обдолбался?! — я с самого начала подозревал, что у Шистада не все дома, но это уже переходит все грани дозволенного. Положение, чтобы анализировать поведение Криса, скажем так, неудобное. Я перекатываюсь на бок и вскакиваю на ноги. Уиннимелфред продолжает скулить, Эва дышит тяжело и со свистом. Будь она в засаде, была бы убита на месте. Я изо всех сил щурю левый глаз. — Где взять... что-нибудь!» Мой взгляд падает на перевёрнутый стул. Наклоняюсь, чтобы подобрать его, но Крис опережает меня. Его быстрые, загорелые руки цепляются за ножки эбенового стула и швыряют его через обеденный зал: он с грохотом врезается в стену, к которой прижималась моя землячка. Из её горла вырывается краткий булькающий звук и она замирает. «Можно подумать он из автомата её жахнул». Я иду на попятную, попутно раздумывая, не задушить ли мне ментора голыми руками. Заманчиво, конечно, вот только шея у него крепкая, мускулистая... Недаром он её постоянно оголяет: не чтобы хвастаться россыпью родинок и зеленоватыми узелками вен, просто лишний раз демонстрирует свои мышцы. Нет, это горло я смогу лишь перерезать — мне бы только добраться до ножа. — Как-то вяленько получается, — этот подонок ещё успевает что-то комментировать! От ярости у меня всё меркнет перед глазами, и я бросаюсь в слепую атаку, подстёгиваемый адреналином, выстрелившим мне в голову. Похоже Крис давал мне фору, и это выбешивало больше всего прочего. Уже на втором шаге я спотыкаюсь на выбившемся из ботинка шнурке и падаю Шистаду в ноги. — Ну-у, Юнас, что это такое? Конец фразы теряется в удивлённом восклицании. Что-то со свистом бьёт ментора по хамской морде. Я приподнимаюсь на локтях, чтобы обнаружить Эву, лоснящуюся от пота, с перекошенным от злости ртом: она скрутила шёлковую скатерть в жгут и стеганула Шистада аккурат по губам. Глубоко поражённый, он замер — я тоже не находил в себе сил пошевелиться. Балаган заканчивается столь же неожиданно, как и начался. Уиннимелфред верещит, отдуваясь так, словно это его сейчас обваляли в еде и чуть не прикончили: — Это нечестно, Крис! Ты не дал знака! Обычно ты всегда меня как-то предупреждаешь, а сейчас ничего! Руки Эвы безвольно опадают. Пьяный от ужаса взгляд бегает из стороны в сторону, произнесённые куратором слова не сразу находят дорогу к её мозгу. — Н-нечестно? Знак? О ч-чём ты говоришь? Крис брезгливо отбрасывает скатерть в сторону и недовольно потирает губы. Кончики его пальцев окрашиваются кровью: она переливается янтарём в свете алых светильников. — Ты нас проверял, — сердито подытоживаю я. Странно, что я сразу не сообразил, ведь безгласые слуги даже не пошевелились, не поспешили нам на помощь. Одно только это кричало о постановке. Шистад склоняется надо мной и, несмотря на жалящее чувство униженности, я позволяю ему себя поднять. Наши руки соединяются меньше, чем на пятнадцать секунд, но это прикосновение всё равно кажется мне непозволительно долгим. — Проверял. А что в этом зазорного? — Шистад ни чуточки не раскаивался в содеянном, разве что не улыбается во все тридцать два. Убедившись, что я твёрдо стою на ногах, он отпускает меня и запускает руку во внутренний карман своего чёрного пиджака. — И зарубите себе на носу, мои дорогие, — в руке Криса блеснуло лезвие ножа, он посмотрел в упор на Эву. — На арене никто никогда не сражается по-честному.