Молоко

Свежий ночной воздух потёк в открытое окно не сразу – сперва он должен был посторониться, вежливо выпуская скопившуюся в спальне пропахшую досками духоту. Среди пения цикад и невнятного шёпота листвы Хаширама ясно слышал осторожные шаги. Мадара крался по его саду, как вор, поглядывая на обглоданную небесной синевой кость месяца. Подложив руки под голову, Сенджу неотрывно смотрел на тёмный проём окна, пока в нём не появилась чёрная фигура, скрыв кусочек неба и несколько звёзд вместе с ним. Учиха приходил к нему по ночам, когда не мог уснуть. Хаширама знал причину этого, хотя они никогда не говорили о ней – в соседней со спальней Мадары комнате спал его брат, спал тревожно и чутко, просыпаясь от боли в пустых глазницах или слишком ярких снов, где он ещё мог видеть. Изуна стонал и ворочался в постели, и Мадара бежал от этих звуков, чем-то напоминающих возню растревоженных ночными грозами воробьёв под крышей. Череда бесшумных шагов – и, словно живой сгусток темноты, Мадара нырнул под одеяло Хаширамы. Каждый раз, приходя откуда-то из мира теней и шорохов, не похожего на тот устойчивый и надёжный мир, в котором жил Сенджу, принося дурманящий аромат ночных фиалок, Учиха прижимался к его тёплому боку, и Хаширама, проводя рукой по его спине, чувствовал жар белой кожи под тонким шёлковым кимоно. Сенджу испытывал какой-то странный восторг, когда Мадара оказывался так близко, весь сотканный из сухих ветров и неприрученного полуночного мрака, с холодными узкими щиколотками и мокрым от росы подолом кимоно. Хаширама касался его острых скул и покрытых сухими чешуйками губ, кончиком указательного пальца дотрагивался до шеи, чтобы ощутить биение крови, и до жёсткого угловатого плеча. Но в ту ночь Учиха торопливым, почти брезгливым движением сбросил его руку, сказав: - Не трогай меня сегодня. Я просто хочу поспать. С ним что-то было не так, хотя, «не так» - это было его обычное состояние, но кажется, сегодня не так было чуть больше, чем обычно. - Хорошо, - отозвался Сенджу, чувствуя, как жёсткие волосы щекочут его шею. Но уснуть Мадара никак не мог, он всё переворачивался с боку на бок, точно пытаясь найти то положение, в котором засевшая в груди заноза причиняла бы меньше боли. Вздохнув, Хаширама вылез из постели и скрылся где-то в душной темноте дома. Учиха остался один. Ему мерещились стоны брата и два распустившихся кровавых цветка на бинтах на его лице, он вспоминал удушливый безысходный страх слепоты и не мог не думать, что то же самое сейчас испытывает Изуна. Хаширама вернулся с кружкой в руках. - Пей, - коротко сказал он, присаживаясь рядом с Мадарой. - Что это? - Молоко. Поможет заснуть. Приподнявшись, Учиха недоверчиво взял чашку из его рук, чувствуя ладонями её успокаивающее тепло, поднёс к губам и сделал маленький глоток. Мадара ненавидел молоко. Ненавидел жирный запах и кисловатый привкус, остающийся на языке. А вот Хаширама, наоборот, молоко любил и пил его каждый день. - Ну как? – спросил Сенджу. – Выпей, и, может, поспишь. На Учиху накатила волна злости. Эти слова так ужасающе не вязались с его чувствами, что он воспринял бы их как насмешку, не будь говоривший Хаширамой. Сенджу был сильным и спокойным, он всегда поступал правильно и, должно быть, даже не знал, что значит просыпаться посреди ночи, чувствуя, как воздух раскалённой наковальней давит на грудь. - Подавись ты своей заботой, - сквозь зубы процедил Мадара и выплеснул молоко ему на лицо. Повисла тишина. Учиха, внезапно отрезвлённый собственной выходкой, не решался вдохнуть. Сенджу не двигался, потом поднялся на ноги, неторопливым шагом прошёлся по комнате, взял со стола салфетку и всё так же неторопливо вытер лицо. Что скрывалось за его действиями – истинная невозмутимость или хорошо контролируемая ярость – Мадара не знал. Сев рядом с ним, Хаширама отнял у него кружку и с громким стуком поставил её на пол. - И что, теперь накажешь меня? – насмешка Учихи, вопреки обыкновению, прозвучала не очень убедительно. - А что ты хочешь, чтобы я сделал? – бархатно-низким голосом спросил Сенджу и, не дожидаясь ответа, прижал запястья Мадары к подушке у него над головой. Кровь бешено застучала в ушах Хаширамы, когда горячее дыхание любовника коснулось его губ. Темнота летней ночи поймала их, связала верёвками теней друг с другом, не давая вырваться. Сенджу с упоением целовал Учиху, так, как привык: властно и медленно, глубоко проникая языком в его рот и подчиняя своему ритму движений. Мадара выгнулся под ним, прижимаясь к его обнажённому торсу. Хаширама чувствовал, как дрожат руки мужчины в его железном захвате. Вздохи Учихи, частые, сбивчивые, мешались с шорохом вишневых деревьев под окном, пока мужчина целовал его шею, прихватывая зубами кожу. Отпустив его руки, Сенджу раздвинул полы его кимоно, припав губами к груди. Мадара глухо застонал, обхватывая руками голову любовника и прижимая к себе. Его тело так легко откликалось на ласки, что Хаширама забывал обо всём. Языком выводя на его коже влажные узоры, Сенджу думал лишь об удовольствии, которое он мог доставить любовнику. Хаширама ощущал, как всё, что в нём самом было жаркого, подвижного, непостоянного, выходило на поверхность души, собиралось под кожей, давая возможность чувствовать трепет теней на своих плечах, вращение планет, рост и увядание трав. Мир больше не казался спокойным и надёжным, чем-то таким, что остаётся неизменным, - он был подвижным и неопределённым, ежесекундно меняясь, умирая и возрождаясь в каждом мгновении. Сенджу брал по очереди в рот соски Учихи и лизал его резко вздымающуюся грудь, запоминая, где кожа была особенно горячей, а где у неё был опьяняющий солоноватый вкус, потом спустился к его вздрагивающему от прикосновений животу, обводя языком рисунок напрягающихся мышц. Мадара то вскидывался под его ласками, то обмякал, стараясь перевести дыхание. Потеряв голову, Учиха приподнял бёдра и начал нетерпеливо толкаться членом в грудь любовника, оставляя липкие следы смазки на смуглой коже. Отстранившись на миг, Хаширама припал губами к приоткрытым губам Мадары, ловя его дыхание. Когда Сенджу коснулся жёстких завитков волос в его паху, зарываясь в них пальцами, Учиха застонал по-другому, будто ему было больно, и Хаширама, невольно отпрянув, почти испуганно спросил: - Что случилось? Мадара молчал несколько секунд, вслушиваясь в тревожную летнюю ночь и не решаясь ничего сказать. Вместо ответа он провёл рукой по вспотевшему бедру мужчины, и возбуждение вновь захлестнуло их. Ладонь Сенджу коснулась его члена, поначалу осторожно, но вскоре прикосновение стало привычно уверенным. Водя рукой по атласной горячей коже, Хаширама целовал любовника, с упоительной нежностью, посасывая его отдающие солёным привкусом крови губы и медленно лаская язык. Мадара весь дрожал под ним, не то от страха, не то от возбуждения, ожидая того мучительного и сладостного момента, когда Хаширама проникнет в него. Облизав пальцы, Сенджу провёл ими по нежным яичкам Учихи и просунул руку чуть дальше, заставляя его раздвинуть ноги ещё шире. Дотронувшись до сморщенной нежной кожи, Хаширама стал понемногу массировать узкое сжавшееся от прикосновения отверстие. Мадара прошептал что-то невнятное в его губы и подался на него бёдрами, насаживаясь на его пальцы. Хаширама осторожно подготавливал любовника, пока тот не простонал «Да бери уже…», и Сенджу, вытащив пальцы и устроившись между ног Учихи, начал медленно входить в него. Мадара выгнулся, часто дыша и сжимая руки, чтобы не закричать от боли. Хаширама чувствовал, как под его напором расступается упругая плоть, сантиметр за сантиметром. Обняв Сенджу, держась за его плечи, Учиха старался расслабиться, чтобы облегчить проникновение. Внутри он был очень узкий и обжигающе-горячий, и Хаширама чувствовал, как пульсирует кровь в стенках его отверстия. Сенджу шептал мужчине нежные слова, которые тут же забывал сам, гладя его по волосам; он чувствовал обязанным вести себя так, хотя Мадаре, по большому счёту, это совсем не было нужно. Сам же Хаширама мечтал раствориться, утонуть в нём, как в ночи. Войдя достаточно глубоко, Сенджу замер, давая возможность Учихе привыкнуть к болезненному и сладостному растяжению внутри. Тело Мадары, его возбуждение и удовольствие – всё подчинялось Хашираме и, быть может, принадлежало ему. Плотное облако наплыло на месяц, и для Учихи царившая в комнате темнота стала невыносимо похожа на бесконечный мрак слепоты. Ему так отчаянно хотелось полностью довериться любовнику, полностью подчиниться, отдав себя и груз на своей душе, что он не мог удержаться. - Я хочу, чтобы Изуна умер, - прошептал Мадара. – Убей его. Не сам. Пошли его в бой, из которого он не сможет вернуться. Изуна не откажется – он будет только рад умереть достойно. Замолчав, Учиха не решался шелохнуться, пытаясь по напряжению плеч и дыханию Сенджу понять, что он скажет или сделает, и тревожно ожидая его реакции. На душе Хаширамы не было пятен – душа Мадары же была подобна Луне, чья поверхность изъедена рисунком теней. - Хорошо, - наконец ответил Сенджу, подаваясь бёдрами вперёд. Мадара ахнул, принимая в себя его плоть и закрывая глаза в ожидании новых толчков. Хаширама, одной рукой поддерживая бёдра мужчины, а другой опираясь о кровать, двигался в нём, входя всё глубже. Его волосы тысячей щекочущих прикосновений скользили по шее и груди Учихи. Всё ещё не веря, что Хаширама согласился с его планом, Мадара стонал, вдыхая его запах - запах силы - и ощущая, как в том что-то едва заметно изменилось. Каждый толчок сопровождался чувством наслаждения, но сегодня оно отдавало горечью неуловимой потери и солью страсти, более безумной, чем предполагал сам Учиха. Движения становились всё нетерпеливее, а удовольствие – острее, и Хаширама, до боли сжав бедро Мадары, вошёл очень глубоко, изливаясь внутри его жаркого тела. Учихе отчего-то пришло в голову, что смерть, должно быть, похожа на слепоту, только ещё беспощаднее, и наслаждение накрыло его полностью, стирая эту мысль, как след на песке. Когда дыхание немного успокоилось и сердце перестало стучать так, словно ему было тесно в клетке из костей, Мадара приоткрыл глаза. На его животе и в паху остывало семя, присыхая к чёрным волоскам. Хаширама спал, положив голову ему на плечо. На востоке небо уже приобрело оттенок неспелых яблок.