Серое светлеет

Небо сегодня серое. Того самого грязно-ноябрьского оттенка, который раньше Тэёну хотелось бы стереть из небесной палитры насовсем, но сейчас — устраивает. Сейчас он чувствует, что это мутное полотно он по-своему дополняет, потому что жизнь у него тоже серая. Череда бессмысленных серых дней с редкими кляксами чёрного — когда совсем уж невмоготу. Он идёт домой медленно-медленно, и плевать, что от ресторанчика, где Тэён подрабатывает после универа просто чтоб занять себя хоть чем-то, не раствориться в этом неясном однообразии насовсем, до дома пешком не меньше часа — тот момент, когда он закроет за собой входную дверь, оставаясь в полном одиночестве в тёмной квартире, хочется оттянуть максимально. Но он всё же наступает, пусть и чуточку позже, чем если бы Тэён поехал на автобусе. Он включает свет во всех комнатах, стремясь создать хоть какую-то иллюзию уюта, но плюсов от этого никаких, только минусы — привет, бесконечные счета. Тэён чисто механически разогревает себе ужин, достаёт из холодильника банку пива как необходимый атрибут его холостяцкой свободной жизни и одну из зависимостей. Алкоголь, сигареты, Юно. Садится за стол, смотрит на пустое место напротив, и всё. Переклинивает. Оболочка спокойствия и даже в какой-то степени доброжелательности, за которой он вынужденно скрывался весь день, расходится по швам с громким треском. Теперь Тэён становится таким, какой он есть на самом деле, — уставшим, разбитым и лишённым эмоций и желаний начисто. Бесцветной тенью, волочащей себя по дороге жизни с неимоверным усилием. Еда снова теряет вкус, как и алкоголь, сигаретный дым, закури он сейчас, наверняка бы не имел запаха. Стены кухни будто сжимаются, тяжелеет воздух, так, что просто дышать — уже испытание. Невыносимо. Те немногочисленные друзья, что у Тэёна остались даже несмотря на то, что он теперь на связь выходить не хочет, говорят, что тебе бы к психологу, не подумай, конечно, но. Тэён всегда только кивает и отвечает либо что он в порядке, либо что скоро сходит. Причём зачастую — и тот, и тот вариант одному человеку. Из-за этого особого доверия его слова никогда не внушают. Он сам понять не может, как ему удалось продержаться вот так уже три месяца и четырнадцать дней — да, считал, каждый за достижение. Мысли у Тэёна снова мазохистские в край — и про «люблю тебя», и про «я тебя тоже». И мелькают на повторе все моменты, что складывались в то, что Тэён только сейчас для себя определяет как «счастье». Раньше они просто были, и было здорово. Сейчас их нет, и Тэёна ломает. Кажется, что ничего подобного уже не случится, а как с этим справляться и жить — по-прежнему не ясно. Скажи Тэёну кто пару лет назад, что он вот так полностью в ком-то (растворится? потеряется?), он бы посмеялся и попросил такими громкими фразами не разбрасываться. Но как в насмешку, как снег на голову в середине июля. Чон Юно. Одной только улыбки до ямочек на щеках, очаровательных просто убийственно, хватило, чтобы Тэён влип. Сначала по щиколотки, потом по грудь, сейчас уже всем телом. Всё складывалось легко и слишком хорошо, чтобы надолго. Тэён оступился всего один-единственный раз, наговорил лишнего. Юно, видимо, посчитал, что права на ошибку у него не было. Собрал вещи тем же вечером, бросив что-то про перерыв, на следующий день сменил номер телефона и исчез из тэёновой жизни окончательно. Тэён ещё с неделю ходил с гордо-обиженным видом, смысла своих слов до конца не осознавая, а потом его отпустило, и сразу — в серое. И смысл дошёл, и осознание, после долгих безуспешных попыток Юно хотя бы элементарно найти, что, наверное, не таким уж взаимным было его полностью, раз настолько легко Юно от него отказался. Подтверждений у Тэёна не было, зато были основания и склонность накручивать, поэтому в итоге он в это поверил. Спрятался в прочный панцирь, сам себя там, внутри, потихоньку уничтожая. Потому что безответная любовь, которая долгое время таковой не казалась, — такое себе, если честно. Внезапный звонок — действительно внезапный. Тэёну вот уже недели две никто не звонил, даже Донён, его верный товарищ ещё со школьной скамьи, видимо, сдался в своих попытках сделать хоть что-то. Тэён его не винит — он сам сдался гораздо раньше. Номер незнакомый, а разговаривать нет желания вообще ни с кем, но Тэён почему-то отвечает. Ни о чём ещё он так не жалел. — Тэён-хён? У Тэёна в душе будто даже развалины, сохранившиеся только чудом, рушатся. Этот голос его уже и во снах, и чуть ли не наяву преследовал, за один только шанс его услышать Тэён в те моменты, когда его особенно накрывало, был готов на всё что угодно, а теперь Юно сам, вроде как даже добровольно, звонит. Больше смахивает на галлюцинацию. — Тэён-хён? — снова, потому что ответа нет. — Да? — даже этот полузадушенный хрип Тэён выдавливает из себя с огромным трудом. — Я кое-что забыл у тебя в квартире, могу приехать и забрать? Тон — спокойный и отличающийся от того мягкого и тёплого, как апрельское солнце, что был у Юно, когда он держал тэёново лицо в ладонях и тихо-тихо, на грани слышимости, шептал: «Я люблю тебя». Тот был когда-то давно, сейчас — исчез. — Я приеду? До Тэёна, снова против воли погрузившегося в воспоминания, даже не сразу доходит, что от него ждут ответа. — Приезжай, — безразличным голосом разрешает он. — Буду через час. Тэён слушает гудки, на некоторое время так и замирая с телефоном у уха. В мыслях — стерильная чистота, эмоций — ноль, если не меньше, но он буквально чувствует, как трещина, по которой три месяца назад он сломался (не поймёт никак, сломал себя сам или был сломан), кажется, расползается ещё дальше. Он не готов. Встретиться с Юно спустя довольно долгое время — испытание, сил преодолеть которое у него сейчас попросту нет. Он уже хочет было перезвонить и сказать, чтоб Юно не приезжал, что он передаст как-нибудь то, что ему нужно, желательно человек через двести, чтоб уж точно никакого лицом к лицу, только бы он не нарушал его и без того нарушенное душевное равновесие. Но какая-то его часть, так старательно (и безуспешно зачастую) игнорируемая всё это время, говорит, что вот оно, то, чего ты так ждал, и противиться ей Тэён не хочет не может. Это сродни мазохизму, он знает, что один только взгляд, теперь уже не такой тёплый, как раньше, может вытрясти из него душу и разорвать её на кусочки, но какая же это мелочь по сравнению с тем, что ему удастся хоть на мгновение, но воссоздать иллюзию присутствия Юно в своей жизни. Сделать вид, что с ним всё в порядке, наверняка не получится — взять хотя бы царящий в квартире беспорядок, ликвидировать который в течение часа — миссия крайней степени невыполнимости. Поэтому Тэён даже не пытается что-то с этим сделать, просто набирает себе ванну, как и решил сделать ещё по дороге домой, в попытке хоть немного расслабиться. Горячая вода слегка успокаивает тело, но мысли — нет. Они проносятся в сознании миллионами за секунду, сменяют друг друга на сверхзвуковой и, кажется, грозятся взорвать голову к чертям. Первым инстинктом — самосохранения, наверное, — убежать/спрятаться/утонуть в ванне, потому что одновременно слишком рано и слишком поздно. Рано, потому что раны ещё не зажили, поздно, потому что вряд ли заживут. Тэён выходит из ванной с полотенцем на плечах, с мокрых волос капает вода, что немного, самую малость, раздражает, но вытирать их тоже не хочется. Надо вести себя как обычно, решает он мысленно. В любом случае, хуже уже не будет (наверное). Подумав с минуту, Тэён достаёт бутылку вина, закрытую, и оставленную на чёрный — или наоборот на белый, что вряд ли случится, — день. Для храбрости, так сказать, и всё равно, что смешается с пивом. Пьёт прямо из горла, сколько может, неаккуратно, из-за чего бордовые ручейки стекают по подбородку, огибают кадык и впитываются в тёмную ткань футболки. Тэён невесело отмечает, что предстанет перед Юно максимально убитым и чуточку пьяным, хотя имеет ли это значение? Звонок в дверь. Убежать, спрятаться, утонуть в ванне — хочется, но на деле — вести себя как обычно, напоминает Тэён мысленно самому себе и открывает дверь. Треск, с которым его стратегия рушится, наверняка слышно на другом конце Сеула. Юно за те три месяца, что они не виделись, не изменился совсем — по крайней мере, тот образ, что отпечатался у Тэёна в памяти, и тот, что он видит сейчас, практически совпадают. Разве что одет по-другому — в распахнутое светло-бежевое пальто, голубую рубашку и джинсы. Он всё так же нереально похож на модель из какого-нибудь журнала, только улыбается искренне, хоть и едва заметно (Тэёну от этой улыбки хочется вскрыться). Он — как веяние чего-то чистого, светлого и счастливого в тёмной захламлённой тэёновской квартире (да и душе, пожалуй, тоже). Как белое по сравнению с серым Тэёна. — Здравствуй, Тэён-хён. Тэёна ломает. Тэёна выкручивает изнутри. Тэёну хочется убежать настолько далеко, насколько возможно, чтобы больше никогда не слышать голоса Юно. Но всё это сделать не получится, и остаётся только смотреть, цепляясь взглядом за каждую, даже самую незначительную, деталь. Дополнять то, что потихонечку начинает из памяти стираться, несмотря на то, что Тэён противится этому и стабильно каждый вечер рассматривает совместные фотографии, всё обещая удалить, но не удаляя. Хочется закрыть дверь, потому что Юно — слишком, Тэён его тоже — слишком. Однако Чон по-прежнему стоит и ждёт, и Тэён лишь пропускает его вперёд с тихим: — Здравствуй, Юно. Закрывается дверь. Впервые за долгое время этот звук не только пугает, но и даёт совсем крошечную, начинающую теплиться где-то под рёбрами надежду. На что? Тэён не знает. Но он определённо её чувствует и наконец — такое непривычное, забытое почти ощущение — чувствует себя живым. Видимо, для этого ему требовался только Юно. Как в сказке про Белоснежку, Тэён оживает. Пусть не от поцелуя, пусть на принцессу он не похож совсем, да и из Юно такой себе принц (прекрасный — да, влюблённый — увы). Главное — оживает. Тэёну страшно думать о том, насколько страшно будет погружаться в мучительное, ставшее привычным состояние снова, когда Юно уйдёт. Поэтому и отпускать его не хочется. — Что… — приходится прокашляться, чтобы голос не звучал, как у умирающего. — Что ты хотел забрать? — Забрать? — заторможенно переспрашивает Юно, и Тэён ловит на себе его взгляд, внимательный и даже какой-то… тоскливый? — Ты приехал, чтобы что-то забрать. — Точно. Юно идёт прямиком в его (когда-то их) спальню, надо же, всё ещё помнит. Тэён тихо-тихо следом, останавливаясь в дверном проёме. В комнате бардак страшный, но Юно, переступая через разбросанную на полу одежду, героически молчит, за что Тэён ему благодарен. Чон открывает шкаф, достаёт оттуда свою ярко-жёлтую толстовку (вроде как парные, у Тэёна персиковая), которая лежит всё на том же месте, аккуратно прикрывает дверцу. Вот и всё? Тэён, осознавая, что сейчас Юно уйдёт и заберёт с собой практически последнее, что старшего с ним связывало, в два шага оказывается рядом и хватает за запястье. — Не забирай её, пожалуйста. Тэён чувствует себя почти жалким, умоляя о таком, но стоит только представить, что он больше не будет сжимать в руках мягкую ткань, вдыхая запах, который ещё совсем немного — сам Юно, лишится ещё одной ниточки, ведущей к прошлому, к которому хочется вернуться, то уже, если честно, наплевать, как он выглядит со стороны. — Почему? Объяснить тяжело, потому что Тэён не представляет, как можно это сделать, не ударившись в эмоции или сбивчивые объяснения о том что он не сможет. Он только отпускает чужую практически горячую — как всегда — руку и отводит взгляд, потому что даже смотреть как-то больно. — Тэён? — Уходи, — вырывается прежде, чем Тэён успевает подумать. — Уходи быстрее, пока я опять не сказал что-нибудь не то. Признать собственную ошибку Тэёну, безусловно, хотелось, но сейчас звучит так, будто он обвиняет Юно в том, что он воспринял те слова как не то. Юно молчит, только смотрит пристально, так, что, когда Тэён поднимает на него взгляд, встречается с ним глазами, его будто холодом обдаёт. От того Чон Юно, которого все вокруг зовут, умиляясь, щеночком и треплют за щёки, сейчас не остаётся буквально ничего. — Уходи, — Тэён уже еле сдерживается. Он знает, что, когда Юно уйдёт, будет хуже, хуже в разы, но сейчас он просто не может позволить себе… — У тебя это всегда замечательно получалось. Вот и «не может позволить». Вот и храбрость от выпитого просыпается. Он в одно мгновение оказывается прижатым к дверце шкафа, ручка больно впивается в поясницу, но что куда важнее — Юно сейчас так безумно близко, совсем как тогда, только смотрит со сталью во взгляде и вот-вот, кажется, выйдет из себя. — Притворялся ты тоже неплохо, — Тэёна откровенно несёт, и раз уж он успел накосячить уже, почему бы не продолжить это делать? Когда ещё предоставится такой великолепный шанс, верно? К тому же сейчас у него есть возможность вдыхать запах парфюма Юно, который за три месяца всё тот же и от которого Тэён уже начал отвыкать. Ему, как изголодавшемуся зверю, крышу теперь сносит. — Знаешь, все эти «мы всегда будем вместе», я даже поверил. Юно выглядит так, будто сейчас его ударит. И Тэён, в принципе, к этому готов, но обеими руками младший опирается на гладкую поверхность из тёмного дерева, как бы отрезая все возможные пути к отступлению. — Ты уверен, что из нас двоих притворялся именно я? — вкрадчиво, мягким, обманчиво спокойным тоном. — Более чем. Ты что-то говорил про перерыв, кажется? Хоть бы предупредил, что в течение этого перерыва я даже не смогу с тобой связаться. — Ты разве хотел этого? Последнее, что я от тебя слышал, этому полностью противоречило, знаешь ли. — Ты не дал мне и шанса объяснить. Я признаю, что повёл себя как полный идиот, но если бы у тебя действительно были ко мне какие-то чувства, можно было хотя бы попытаться что-то сделать. В одиночку я бы всё равно не смог что-либо изменить. — Тебе не приходило в голову, что если бы чувств не было, меня бы вообще не тронули твои слова? Разговор начинает Тэёна утомлять. Он как игра на логику, где каждый свой шаг, каждое слово нужно обдумать, чтобы не дать сопернику победить. Они оба пытаются задеть друг друга и от вины если не отказаться, то разделить на двоих. Только вот другой всегда виноват больше, и поэтому от возможного компромисса они только отдаляются. — Какая разница, если их всё равно нет сейчас? Тэён ждёт очередного резкого ответа, но вместо этого — чужое дыхание сначала возле уха, затем постепенно переходящее на щёку. Кроет. — Нет, думаешь? — уже в самые губы. По поцелуям с Юно Тэён истосковался максимально, поэтому сейчас один из них — как глоток свежего и так сильно необходимого воздуха. Не надышаться. Некоторые маленькие детали в памяти восстанавливаются — то, например, что Юно до сих пор целуется слегка несмело, и Тэёну приходится перехватывать инициативу, или то, как идеально его ладони лежат на тэёновой талии, или ощущение его рядом — это вообще отдельным крышесносящим пунктом. Юно отрывается только для того, чтобы неровными движениями сбросить с плеч пальто. Мягкая светлая ткань падает прямо на пол, и Тэён даже успевает усмехнуться, потому что обычно Юно такое не приемлет, но смешок сменяется стоном, когда на его шее смыкаются чужие зубы, а тёплые ладони забираются под футболку. Юно просто покрывает его шею лёгкими укусами вперемешку с поцелуями, и Тэён запрокидывает голову назад, открывая больше доступа к коже. Ведёт больше не от самих действий, а от осознания того, что Юно помнит, насколько сильно ему это нравится. Терпеть сил практически нет, а ещё Тэёну безумно сильно хочется снова почувствовать губы Юно на своих, поэтому он слегка приподнимает его лицо за подбородок, как бы намекая. Юно понимает его без слов. Кровать так удачно совсем близко, но добраться до неё, переступая через весь разбросанный на полу хлам и не отрываясь при этом друг от друга — то ещё испытание, которое Тэён с треском проваливает — теряет равновесие, споткнувшись, и падает, утягивая Юно за собой. Тэён ударяется головой об спинку кровати и шипит от резкой боли. Юно, услышав это, отстраняется, затем замирает с по-детски испуганным выражением лица, его взгляд сквозит беспокойством. — Всё в порядке, — шепчет Тэён, цепляясь пальцами за его рубашку и притягивая ещё ближе. — Всё хорошо, продолжай. И Юно продолжает. Его прикосновения теперь ещё осторожнее, поцелуи — нежнее, и Тэён, возможно, был бы не против этого, но — не в этот раз. Не сейчас, когда время, отведённое им двоим, утекает быстрее, чем песок сквозь пальцы, приближая тот момент, когда Тэён снова, совсем как тогда, останется в одиночестве, раздавленный, разбитый и даже как будто бы не живой. — Я не фарфоровый, — с улыбкой и на грани слышимости говорит он то первое пришедшее в голову и оттого — шаблонное, с трудом оторвавшись от губ Юно. — Не сдерживайся, пожалуйста. — Ты выглядишь фарфоровым, — чуть громче его самого отвечает Юно, легко проходясь пальцами по Тэёновой коже в том месте, где она натянута на рёбра. — Я боюсь сделать тебе больно. Что-то внутри Тэёна от этих слов будто бы падает с огромной высоты и разбивается с оглушительным звоном — сердце, наверное. — Не бойся. Больнее уже не будет. На этот раз он целует Юно сам, словно показывая, что не сдерживаться — это вот так. Рубашка Юно кажется просто до невозможности мешающей, и он пытается параллельно поцелую расстегнуть её, что оказывается практически невыполнимо — руки дрожат и теряют, кажется, связь с мозгом. Кожа у Юно такая обжигающе-горячая, что Тэён согревается сам, не только телом, но и душой. Словно лёд внутри него наконец тает, все эти огромные устрашающие айсберги обращаются в воду. Хочется ощутить Юно кожа к коже, будто близость физическая — залог близости душевной. Но всё настолько так, как раньше, даже будто ещё более личное, что в эту близость душевную хочется верить и верится. Юно ему мало. Он действительно не может насытиться. Даже несмотря на то, что с непривычки некомфортно и больно, даже когда они — уже одно целое. — Я люблю тебя, — в паузу между тяжёлыми вдохом и выдохом, в самое ухо, пока руки держат так крепко, как будто отпускать Юно его не собирается как минимум никогда. — И никогда не переставал любить. Тэён не отвечает. Он и рад бы, но вместо мыслей будто нечто вязкое, как мёд, и ни единого слова с губ сорваться не может. — Что мне сделать, чтобы ты мне поверил? Ещё ближе, и у Тэёна уже почти-почти звёзды перед глазами. — Поверить мне. И ответное «я люблю тебя» на самой вершине. Тэён ещё некоторое время пытается отдышаться, также крепко, как и сам Юно, держа его в объятиях, и всё равно, что тот, вообще-то, тяжёлый, весь его вес, придавивший сверху, не причиняет дискомфорта. Всё ещё до конца не верится, что всё настолько хорошо, что Юно рядом и всё-таки, наверное, любит. Всё-таки так же полностью. Но думать, что дальше, нет ни сил, ни желания, как и говорить что-то — разве не сказано уже самое главное? Поэтому, когда Юно ложится рядом и снова сцепляет руки у него за спиной, Тэён только прижимается ближе и проваливается в сон. Он просыпается за ночь как минимум три раза с бешено стучащим сердцем, потому что кажется, что он снова наедине со своими кошмарами, один в холодной постели. Но каждый раз Юно мирно спит рядом, во сне кажущийся совсем юным и беззаботным, и Тэён успокаивается. Почти каждый раз. Утром Тэён Юно рядом не находит. И в серое его снова за пару секунд буквально затягивает. Он, наспех натянув только штаны, выбегает из комнаты, в панике едва ли соображая, что собирается сделать. Проносится по коридору, даже не замечая, что чужие ботинки всё так же стоят у двери. Когда он видит Юно на кухне — не галлюцинацию на фоне одиночества, а вполне себе настоящего, мирно пьющего кофе, то облегчение испытывает несравнимое ни с чем. Юно смотрит на него с беспокойством, и в ответ Тэён только выдыхает тихое: «Ты не ушёл» и улыбается впервые за долгое время искренне. Юно говорит, что не уйдёт. И обещание своё сдерживает. Серое светлеет. Сменяется белым.