Полыхая кровью и золотом

      Ее сны — размытая граница между реальностью и вымыслом, наполненная катастрофическим холодом и до ломки горячим теплом, и ее выгибает на сбитых простынях, изо рта вылетают облачка ледяного пара, пока она, жмурясь до слез, превращающихся в льдинки, едва попадая на щеки, никак не может понять, что ей снится. Прошлое мешается с невнятным будущим: Фрост так и не отдала ей контроль до конца, не разрешила помнить все, и чужие запреты превращаются в путешествие по путанным лабиринтам Страны Чудес во снах, наполненных смертью и привкусом ржавчины на языке.       Ей снится Циско; его удивленно-испуганное «Кейтлин», срывающееся с покрытых помесью крови и слюны губ; адская боль трескающихся и разрывающихся прямо под кожей от вибрации сосудов; и запах гуакомоле от кожи, в которую она вцепляется пальцами, отчего-то напоминающими когти хищных птиц, которую отпускает только когда плоть превращается в кусок перемороженного мяса, идущего некрасивыми асимметричными трещинами, едва касается бетонного пола.       Кейтлин просыпается с ломящими от морозной стылости костями и содранными о простыни ногтями; крик застывает в саднящем и распухшем, как при ангине, горле, и она неловко откашливается, пока на электронном циферблате часов сменяются цифры. Наступает четыре утра.       Она кутается в собственные руки, растирает дрожащие предплечья и резким, лишенным всякого изящества и выверенности движением головы отбрасывает волосы с седыми прядями назад, на спину; в ней нет ни грамма от жеманности и намеренно артистичных кривляний Фрост. Пожалуй, со временем она стала специально лишать себя этих качеств, чтобы хоть в чем-то отличаться от своей второй личности с повадками несостоявшейся королевы драмы.       Пол едва ли холоднее ее голых ступней, а шаги эхом отражаются от пустых голых стен бесконечных лабораторных коридоров, по которым давно уже никто не ходит; то и дело мигает и шипит газ в люминесцентных лампах, которые давно пора менять, да только дела до этого никому нет. Их осталось двое, и им плевать на освещенность коридоров, доведенных до полного почти постапокалиптического запущения.       Барри находится во всея святых С.Т.А.Р. Лабс, возле главной панели управления, развалившийся на стуле возле экрана, на котором процессор пытался смоделировать последствия применения последней версии сыворотки. Мигает предупреждающая надпись о трехпроцентной удаче, что означает очередной провал. Флэш этого пока не видит: спит, даже не удосужившись снять свой алый костюм — под цвет крови врагов, которую он проливает с ленивой необходимостью, скорее отмахиваясь от назойливых мух, нежели получая истинное удовольствие.       Она подходит к нему и поднимает с пола красные кожаные перчатки, любовно разглаживает их на своей ладони, а после кладет на свободный стул, стоящий рядом; закрывает анализ и закусывает нижнюю губу, попадая краем зуба прямо на еще не зажившую корочку — ей регенерация Фрост, увы, достается через раз, и то в самых экстренных ситуациях. Барри все еще спит, и сон его беспокоен, как она может судить по глубокой морщинке, криво полосующей лоб, и печально опущенных вниз уголках губ.       Ее пальцы скользят по его скуле, но резко отстраняются, стоит ему пошевелиться; она отворачивается, ища взглядом плед, чтобы накрыть его, когда внезапно чувствует ласковое касание статического электричества возле запястья: он смотрит на нее, и в этих глазах куда больше золота, чем хризолита, благодаря мельтешащим вокруг зрачка молниям.       — Ты не спишь, — он морщится, когда видит темные круги под ее глазами, растрепанные волосы и искусанные губы; Кейтлин лишь пожимает плечами, снова кутаясь в свою кожу, как в меха, потому что от пожирающего ее изнутри холода не поможет ни печь, ни норковое манто — они пробовали оба варианта.       — Мне снился Циско, — и ее передергивает от одного упоминания имени, тогда как Барри лишь кривится, и кончик носа забавно вздергивается наверх, отчего она не может не улыбнуться, хоть в горле застревает ком. Она смотрит на свои руки, и на мгновение ей кажется, что на них кровь и расползающиеся до самых плеч синяки. Флэш накрывает ее ладони своими и подносит к губам, что бьют электричеством при касании, а она жмурится от мурашек, моментально начинающих ползать вдоль позвоночника от самого затылка до крестца.       — У него был выбор, — говорит он, а ей кажется, что он и правда верит в свои слова, отчего Кейтлин чувствует себя выпотрошенной рыбой, которую выкинули на солнцепек, потому что она показалась недостаточно свежей. И когда чужие сухие горячие губы вновь касаются ее фаланг, словно грея своим дыханием синеющие от холода пальцы, ее не покидает ощущение, что это кошки треплют ее бездыханное тело, отделяя куски плоти от бесполезного скелета.       — Ни у кого из нас не было выбора, Барри, — она старается говорить ласково, словно верит в то, что ее слова могут помочь, что она может исправить все то, что с ним сделали; переплавить бракованное литье, выправить перекособоченную гибку, но Флэш поднимает лицо и смотрит на нее с помесью непонимания и осуждения. А после тянет на свои колени, усаживая верхом: коленная чашечка больно упирается в подлокотник кресла, но Кейтлин не произносит ни слова, словно не замечает этого. Все, что она видит — отражение своего утомленного лица в его безумных зеленых глазах. Он смотрит на нее, как на солнце, не замечая ничего вокруг, а ей кажется, словно это подобострастие высасывает последние крупицы света из того, что осталось от ее души.       — Выбор есть всегда. Он выбрал предательство, — ему так больно, что боль эта вырывается из каждой его поры, окружая их обоих своим удушающим смрадом, отчего Кейтлин приходится задерживать дыхание. Она запускает пальцы в растрепанные каштановые волосы и плавно расчесывает их, изредка серебря инеем да царапая ногтями кожу на голове. Барри жмурится от этой незатейливой ласки, а после, словно вспоминает о чем-то, подскакивает и смотрит, изогнувшись, сбоку на экран, где должно было закончиться моделирование запущенного им процесса.       — Это неважно, — Кейтлин обхватывает его лицо ладонями и заставляет смотреть на себя, чуть склоняется и целует в губы мимолетно, утешающе, не позволяя себе перейти черту, после которой уже не сможет остановиться. — Мы найдем способ. Как и всегда, — но в словах ее веры не хватит даже чтобы заполнить небольшую пробирку, в которую она день за днем наливает свою кровь для проведения тестов, чтобы скорректировать собственную дату смерти, приближающуюся слишком неумолимо.       — Я уничтожу его. Я уничтожу их всех, — он сжимает подлокотники кресла, чтобы не сжимать ее, и они крошатся под его руками; пластик песком скользит между пальцами. Кейтлин лишь качает головой.       — Мы уже уничтожили их. Точнее, ты и Фрост. И Уэллса, и Уоллер, и даже Айлинга. Мы даже себя уничтожили, помнишь? — она жестом обводит полуразрушенное помещение лаборатории, в которой они когда-то были подопытными кроликами, а еще раньше (до несчастного случая с ускорителем частиц) — работниками. Но после появления темной материи все они стали лишь очередным сверхсекретным экспериментом А.Р.Г.У.С.а, чтобы по освобождении превратиться в призраков, которым даже и пойти некуда.       — Я не дам им уничтожить тебя. Не дам тебе умереть, ты слышишь? — Барри обхватывает ее, прижимает к себе, словно любимую игрушку, и прячет лицо на груди, в вырезе простой белой майки. Кейтлин целует его в макушку, чувствуя смирение: на самом деле, она уже давно готова умереть. Она готова умереть хоть сейчас, вот только оставить его не может.       — Ты сейчас заботишься обо мне или о Фрост? — она чувствует, что обязана задать этот вопрос, тревожащий слишком давно, однако Флэш, даже не задумавшись, просто пожимает плечами: для него нет разницы, никогда не было, и Кейтлин чувствует, как облегченный выдох помимо ее воли вырывается из груди. Она утыкается носом в его макушку и закрывает глаза, чувствуя, как монстр внутри начинает бесноваться. — Можно я? — робко спрашивает она, вновь кусая губу, и обмякает в его руках, когда слышит его покорное: «Да».       Фрост приходит на смену резко, буквально выталкивает свою нежеланную соседку из общего тела, как выталкивают людей из движущейся машины на полном ходу. Она вцепляется в Барри будто клещами и целует порывисто, мешая облизывания с укусами; мурчит от удовольствия, когда тело, наконец, начинает согреваться: тепло у Флэша с привкусом электричества и запахом озона, и он мелко вибрирует под ее руками.       — Так неинтересно, ты же знаешь? — Фрост вылизывает его шею, расстегивая куртку костюма; кусает родинки, словно они всего лишь застывшие капли шоколада, которые можно содрать зубами и съесть вместо десерта. — Твое тепло мне наскучило. И я не могу забрать его полностью. А я так соскучилась по тому ощущению, как тело превращается в лед прямо под моими губами, — ее голос капризный, с повелительно-истерическими нотками; она тоже боится умирать — где-то глубоко в душе, хоть не желает в этом признаваться. Фрост кажется, если продолжить забирать человеческое тепло без остатка, мутация не прикончит ее. Фрост кажется, что, останься она работать на А.Р.Г.У.С., не подыхала бы от темной материи, когда-то сделавшей из нее монстра.       — Мы не можем привлекать к себе внимание сейчас, — твердо говорит Барри, но голос его срывается, пальцы сильнее сдавливают бедра, придвигая ее тело к себе так близко, как только возможно. Фрост чувствует, что он скоро сдастся, а потому пускает ледяные узоры по его оголенной груди, окончания которых, что заходят на шею, слизывает языком. — Они нас ищут. Я не хочу рисковать.       — Мы можем снова поиграть в героев. Как будто мы хорошие ребята, что защищают обычных людей. Давай станем героями, Флэш. Плохих парней убивать совсем не жалко. Их кровь даже не запачкает твой костюм, потому что я заморожу ее раньше, — у нее смех сиплый, будто голос прокурен, и это когда-то пугало даже охранников, вынужденных нести круглосуточную вахту у ее камеры. Но Барри не боится — никогда не боялся — ни ее смертельных поцелуев, ни остающихся иссиня-черных следов обморожения на кремово-белой коже, ни даже того безумия, что плещется в выбеленно-синей радужке.       — Герой, которого называют Киллер Фрост? Это несколько извращенно, не находишь? — и хмыкает, забираясь ладонями под майку, обводя пальцами выступающие края лопаток. Они никогда не были героями, хоть им и пытались внушить, что убивают они во благо.       — У умирающих должны же быть хоть какие-то желание. Считай, что это мое, — на мгновение после этих слов воцаряется молчание; Барри замирает с пугающе серьезным выражением лица: он смотрел так же, когда вырывал из груди Уэллса сердце, когда уничтожал своих бывших союзников, отказавшихся покидать А.Р.Г.У.С., чтобы ради свободы рисковать своей шкурой больше, чем обычно. Фрост вздрагивает: по спине пробегает золотая молния, болезненно остро жалящая линию выступающих позвонков.       — Мы не герои, Фрост. И никогда ими не будем. Этому городу незачем нас любить. Будет достаточно, если он начнет нас бояться, — и от змеиной усмешки, ядом королевской кобры растекающейся по устам, на короткое мгновение становится не по себе даже Фрост.        — Думаешь, мы сможем их покорить? — «до того, как я умру» — так и просящееся продолжение фразы остается невысказанным.       — Они склонят колени перед нами меньше, чем за неделю. И тогда у нас будут все их ресурсы, чтобы спасти тебя, — он снова целует ее, вот только Фрост чувствует, как его мысли отдаляются от нее и ее податливого ледяного тела на его коленях. В хризолите глаз вращается бесконечное множество шестеренок, мозг на сверхскорости обдумывает миллиарды вариантов и исходов, чтобы по итогу выдать одну единственную стратегию. План, который им позволит подчинить город, поработив его за несколько дней.       —       Им нужно почти две недели, чтобы сломить любое сопротивление и превратить Централ Сити в свою песочницу. Фрост лишь смеется над тем, как Флэш просчитался и облизывает ледяные пальцы; Кейтлин отстраненно всматривается в обледенелые лица своих жертв, чувствуя временное облегчение — всего лишь затянувшаяся нейрохимическая осцилляция, предшествующая смерти.       —       Ей снова снится Циско; он стоит перед ней в полном облачении Вайба, как в день своей смерти, и смотрит укоризненно — это чувствуется даже сквозь непроницаемые линзы очков. «И это того стоило, Кейтлин? Твоя свобода этого стоила?», его голос полон невыразимой печали, а уголки губ опущены вниз осуждающе, но понимающе. Он выглядит так, будто просто обижен тем, что его жизнь на самом деле стоит так мало — жалкие тридцать серебряников да крамольные обещания нормальной человеческой жизни. Кейтлин хочется ответить, но горло спирает спазм, а из глаз льются слезы; она тянется к нему, бежит изо всех сил, но едва только касается кончиками пальцев, как весь Вайб разлетается на множество ледяных осколков, что больно впиваются ей в лоб и в щеки, и только его голос продолжает звучать в голове.       «Это того стоило, Кейтлин?»       Она не знает ответа на этот вопрос во сне, как не знает его и когда просыпается на привычно сбитых простынях со следами инея, не желающего таять в близости от ее тела, в каморке в С.Т.А.Р. Лабс. Это, на самом деле, все еще заставляет ее иронично улыбаться: они могут выбрать любое жилье, забрать особняк самого мэра, который остается в живых лишь потому что никому из них не хочется на самом деле управлять городом, но вместо этого ютятся в разгромленной во время поднятого Флэшем восстания лаборатории, словно переживающие Стокгольмский синдром заложники — того и глядишь начнут проникаться идеями Уэллса, твердившего о превосходстве мета-людей, что, впрочем, никак не мешало ему продать каждого из них с потрохами Уоллер, обстряпывающей свои грязные делишки.       Зеркало подмигивает ей льдисто-голубым глазом, когда она проходит мимо него; Кейтлин же лишь вдавливает ногти в ладони, по которым растекаются кровь и синяки. Пусть все сделала Фрост, но именно эти руки когда-то забрали жизнь ее друга, с этих рук уже никогда не получится смыть кровь.       —       В главном зале теперь всегда горит свет: Барри сгоняет туда всех мало-мальски полезных ученых, которых только успевает отловить, и заставляет трудиться над решением проблемы с мутацией Фрост. Раз в несколько дней убивает какого-нибудь зазевавшегося и попавшегося под горячую руку лаборанта, не давая остальным расслабляться, однако Кейтлин видит в их затравленных глазах, что они и так напряжены до предела, аж гудят, будто натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть.       Она видит в их покорно-испуганном взгляде отражение себя, когда ее, еще не знающую о том, что темная материя проникла и в ее ДНК, заставляли наблюдать за физиологическим состоянием подопытных мета, которых держали на нижнем ярусе, прямо рядом с разрушенным ускорителем. И каждый раз, когда они смотрят ей в глаза, Кейтлин хочется закричать и выпустить Фрост, которая найдет быстрый и радикальный подход к решению проблемы, а потому она просто никогда не смотрит им в глаза. Никому из них.       Иногда ей удается сдержать Барри, и в те дни никто не умирает, однако ее не благодарят — лишь смотрят с еще большей опаской: кто она такая, если может контролировать самое страшное проклятие Централ Сити со времен основания города? Кейтлин, пожалуй, уже плевать на их страх, попытки создать вакцину и даже на саму себя. Она лениво просматривает записи, равнодушно качает головой в ответ на абсурдные гипотезы и просто пытается не дать Флэшу убить слишком много ученых: с ними лаборатория выглядит живее, меньше напоминает место пыток и казни, словно время вернулось вспять на несколько лет, еще до взрыва, когда можно было считать себя всего лишь биохимиком с медицинским образованием, а не бомбой замедленного действия.       Они пыжатся изо всех сил, но каждый раз терпят неудачу. Барри бесится. Кейтлин догадывается о причине их неудач, но совершенно не понимает, почему должна им помогать: просто ее свобода этого не стоит. Никогда не стоила.       Осознание приходит слишком поздно.       —       Она не считает дни, что комкаются для нее в одну сплошную разноцветную массу; Кейтлин дрожит постоянно, и ей уже не помогает человеческое тепло так хорошо, как раньше. Даже Фрост притихает: она сильнее зависит от их криогинеза, поделенного теперь в пропорции один к двум, а потому старается не высовываться, чтобы окончательно не слететь с катушек, как Флэш, продолжающий метаться по миру в поисках лекарства, которого нет, уделяя ей в лучшем по часу в день, да и то ради того, чтобы отдать часть своей безудержной энергии, от которой его разве что не разрывает — желанный десерт для больного раком желудка.       Кейтлин его не осуждает, наоборот, она прекрасно понимает, почему Барри не может оставаться с ней наедине: ее тело потихоньку превращается в лед, а ему физически больно смотреть на то, как с трудом сгибаются леденеющие фаланги изящных пальцев.       Циско снится ей каждую ночь, но больше ничего не говорит, лишь осуждающе смотрит, рассыпаясь в мелкую ледяную труху каждый раз, как она приближается. Кейтлин чувствует, что это конец, что она тоже станет такой же трухой, вот только ее будет кому оплакать, в отличие от Рамона, чье тело не удостоилось даже чести быть похороненным. Это осознание вырывается потоком желчи и жгущим привкусом несправедливости на основании языка, когда ее тошнит в унитаз после каждого такого сна.       Ученые смотрят на нее с каким-то тихим ликующим торжеством — падальщики, ожидающие смерти: слишком близки к той границе, после которой начинаются бессмысленные бунты, потому что смерть и боль уже не пугают. Она помнит, как она, и Барри, и еще несколько мета, подобных им, подошли к этой грани, перейти которую живыми получилось только у них с Флэшем.       Она помнит, как тело Циско рассыпалось на ее глазах от ее прикосновений: они с Фрост становятся все ближе, постепенно смешиваясь, и чужие воспоминания не приносят удовлетворения застарелого, ставшего привычным, любопытства — только назойливую мигрень где-то в глубине правого глазного яблока. Ей почти не горько помнить лица тех, кого Фрост заморозила своим излюбленным ледяным поцелуем.       Но все это не имеет значения, потому что ее наконец осеняет чем-то настолько банальным в своей простоте, что сродни гениальности. Кейтлин смотрит последние анализы, проверяет все старые записи, сверяет показания и, сухо кивая одному из лаборантов, уходит к себе.       Она не может понять, как не смогла догадаться раньше, что ее единственное лекарство всегда находилось поблизости, подкармливая своим теплом и не давая умереть раньше даже самых печальных прогнозов.       Вот только пользоваться этим лекарством она не собирается: цена слишком велика.       —       — Ты знала, — Кейтлин смотрит на свое отражение, но видит Фрост, что театрально закатывает глаза и поправляет белокурые пряди, откидывая их за плечо, на спину.       — Я догадалась с самого начала. Это ты, глупышка, никак не могла принять этой истины, — в ее издевательском «глупышка» сквозит какая-то обреченная нежность, и от этого Кейтлин лишь сильнее сжимает предплечья ладонями, словно это поможет удержать усиливающуюся дрожь. Только сейчас она по-настоящему осознает, что Фрост — защитник, а не окупатор, что они две половины одной личности, разломанные из-за потрясающих в своей ужасности экспериментов, которыми ее подвергали в клетке на нижнем ярусе лаборатории.       — Но почему ты ничего не сделала? Почему не убила его, чтобы мы смогли жить? — сентиментальность и Фрост не укладываются рядом даже в одном предложении, даже с приставкой не, и Кейтлин действительно не понимает, как так получилось, что они умирают, а Флэш носится по всему миру в поисках синей птицы, которую никак не удается ухватить за хвост, сколько ни подпрыгивай.       — Потому что он бы с радостью отдал свою жизнь ради нас, только бы мы заикнулись. А это так скучно. Как невинную овечку в жертву принести, — Фрост пожимает плечами, все еще пытаясь обмануть саму себя, но Кейтлин видит сквозь нагромождения сарказма и ледяной брони, которыми ее альтер-эго окружило себя. В глазах Фрост она находит немой ответ на недавно ставший извечным вопрос: «Не стоило» и генетическую неспособность причинить Флэшу настоящий вред.       — Мы не скажем ему. Он не должен узнать, — Кейтлин закусывает губу, но зубы лишь царапают лед, что крошится на пол и внутрь рта.       — Не должен, — смиренно соглашается Фрост и склоняет голову, будто подчиняется мыслям, так и не произнесенным вслух. — Ты это сделаешь или я?       — У тебя больше опыта, — качает головой Кейтлин и закрывает глаза, полностью отдавая контроль — в первые за долгое время делает это без сопротивления.       —       Фрост убивает каждого ученого в лаборатории, превращает их в гору бесполезного ледяного конструктора «Лего», попутно уничтожая все результаты исследований. Они были слишком близки к разгадке ее жизни, которую никто не должен был узнать. Не пока она еще жива.       Барри предсказуемо бесится, превращаясь в один большой вихрь из ярости и золотых молний, а Фрост лишь смеется, стоя посреди остатков, погребенных под белоснежными халатами и пеплом сожженных отчетов. На ее теле каждый раз, как одна из молний касается кожи, расцветают фигуры Лихтенберга, ползут, словно корневая система сорняка, от кончиков пальцев по рукам до шеи и вниз по позвоночнику, но ей все еще не страшно и почти не больно.       Их может спасти лишь все тепло Флэша. До последней капли. До того момента, как и он станет ледяной крошкой, а после рассыплется блестящей на солнце ничего не стоящей пудрой.       Их свобода этого не стоит.       —       Кейтлин смотрит на Барри, и пытается понять, когда в нем появилось это безумие, что превращает радужку в змеиный клубок золотых молний, а лицо — в сочащийся агонией оскал?       Она помнит его младшим научным сотрудником — вечно опаздывающим, чересчур много говорящим, неловко шутящим и таким солнечным, что впору надевать солнцезащитные очки каждый раз, как улыбка появляется на его лице.       Она помнит его одним из подопытных мета, за состоянием которого ей необходимо было следить — чересчур быстрым, живучим, способным вытерпеть так много боли, что в голове не укладывалось, но все равно пытающимся защитить всех вокруг.       Она помнит его соседом по камере — отдающим своего тепло задаром, просто потому что ради этого их и стравили: посмотреть, кто кого убьет раньше; готовым умереть, если благодаря его жертве она проживет на несколько дней дольше.       Она помнит его одним из ручных обезьянок А.Р.Г.У.С.а — не сразу примиряющимся с необходимостью убивать по приказу, но вскоре ломающимся из-за угроз жизни его друзей, уничтожающим цели быстро и безболезненно, разломанным по куску каждой смертью, которую принесли его руки.       Она помнит его лидером восстания мета — беспринципным, жестоким, разрывающим чужие сердца без вскрытия грудной клетки, идущим по головам своих же друзей ради свободы.       Она помнит его своим любовником — нежным, страстным, кусачим и ненасытным, любящим подолгу лежать в обнимку, слушая перестукивания двух сердец.       Она помнит его своим спасителем — отдающим тепло, приносящим жертвы в виде людей, драгоценностей и целого порабощенного города.       Она помнит его разным, но совершенно не помнит его безумцем, поджигающим Централ Сити со всех сторон, топящим город в крови и боли, потому что только так может пережить близость ее кончины. Только так может смириться с тем, что ее больше не будет рядом. Только так может уменьшить боль, раздирающую грудную клетку изнутри.       — Они тоже будут страдать. Они все будут страдать, как страдали мы. Я заставлю их ответить, — горячечно бормочет Барри, похожий на мечущегося в лихорадке безумца, обнимая Кейтлин всеми своими конечностями, когда вытаскивает ее уже толком не двигающееся тело на крышу здания С.Т.А.Р. Лабс, откуда открывается превосходный вид на город, утопающий в ало-золотом мареве пожара, бросающего кровавые отблески на ночное небо. Огня так много, что на мгновение Кейтлин кажется, что искры доносятся до ее лица и с тихим шипением оседают на скулах.       — Главное, чтобы не страдал ты. Я того не стою, — шепчет Кейтлин, чувствуя, как лед примораживает язык к небу. Она и Фрост сливаются воедино, и ей больше не страшно, ей больше не жалко, ей больше ни капельки не больно.       Город на горизонте полыхает кровью и золотом — в тон его костюму, и когда Кейтлин закрывает глаза, эти цвета пляшут на внутренней стороне век.