Of course fatass!

Кайл уверен, он никогда не признается в том, что дрочит на Картмана. В том, что у него в телефоне в скрытой папке есть целых пять фотографий с этим ублюдком в нацистской форме. Это ведь превосходный костюм для Хэллоуина, поэтому Картман из года в год наряжается так. Плевать, что все узнают его; ничто не мешает ему стучать ногами в чужие двери и требовать сладостей с самой жестокой улыбкой, на которую он способен. В данном случае, «сладость» намного безопасней пожертвовать сразу, чем нарываться на «гадость», когда жиртрест недвусмысленно покручивает большим охотничьим ножом в руке. Это его ночь, и он исправно напоминает матери накануне, что следует перешить ему костюм, ведь он значительно вырос за год. И мать, конечно, садится за швейную машинку и пропускает несколько часов своей специфической работы, которая позволяет любимому сыночку иметь всё, что он хочет. Ну, почти всё. Костюмы почти идентичные, но какие-то незначительные детали всегда отличаются: пряжка на ремне, размер нашивки, форма больших карманов. Кайл помнит каждый, потому что его обязанность и святая необходимость облить вкус ненавистного одноклассника едкой критикой и высмеять лишний вес. Ведь габариты Картмана никак не сочетаются с представлениями нацистов об идеальном арийском мужчине, и это тот единственный комментарий, который может по-настоящему задеть толстокожего расиста. Кайл знает и не забывает пользоваться им, когда на секунду снимает голову Чубакки и мотает головой, проветривая взмокшие огненные кудри — прямой укор Картману и напоминание: какой же ты последователь идеологии, если вот он я, и я жив и здравствую, посмотри на меня, ведь я смотрю на тебя и ты можешь заметить, как блестят мои глаза. Но Картман не смотрит и тратит свою ночь на почёсывание внутреннего монстра за ушком, позволяя бесчинства и круша витрины (не еврейских лавок, но всё же) до утра, пока розовый рассвет не превращает его в нелепого толстяка в шутейном облике. Тогда Картман бредёт домой, сжимая фуражку в одной и биту в другой, а Кайл снова и снова пересматривает мутные фотографии с ним в своём пятом айфоне, пока не засыпает от усталости прямо в жарком костюме, сидя за своим столом с расстёгнутой ширинкой. — Пацаны, гляньте. Это X, последний который. Две штуки стоит, приколитесь. И у меня он есть, — Картман просачивается в круг обсуждающих политику одноклассников и настойчиво демонстрирует им свой новый смартфон. — Ну, естественно, ты же тянешь бабло с единственного человека, которому на тебя не похуй, — Кайл отзывается из другого конца класса так скоро, как будто от быстроты его выпада зависит его жизнь, хоть и продолжает старательно выводить закорючки на полях тетради карандашом. Чтобы стереть их потом, он же хороший мальчик и не рисует в тетрадях. Он выделяет слово «единственного», словно торопится убедить Картмана, что он действительно никому кроме матери не нужен. Совсем никому. Совершенно. Картман, естественно, в ту же секунду, вспыхивает гневом, распихивает всех на своём пути и хватает Брофловски за ворот прекрасной зелёной рубашки к себе, чтобы шипеть ему в лицо и брызгать слюной: — Моя мать просто любит меня, а не мои оценки или место в школьном рейтинге, выблядок жидовский… Его глаза мечут молнии, и Кайл впитывает их с улыбкой, потому что между ними всегда долбаные разряды, и живот напрягается так приятно. А ещё у Картмана прекрасный хриплый голос, когда он злится, когда смотрит так, как будто прямо сейчас швырнёт на землю и наступит сапогом на его бледное лицо. Картман уверен, что никогда не признается в том, что дрочит на Кайла. В том, что у него на компьютере есть папка, которая так и называется — «светоходящая мразь». И в этой папке около тысячи качественных фото разной давности: начиная с первого класса и заканчивая их нынешним — выпускным. Жид пархатый на снимках в совершенно разных позах и местах: мирно сопящий в свою подушку, старательно выводящий цифры на доске, стискивающий канат руками и тощими коленями, собирающий снег в большие шары для снеговика, смеющийся над какой-то глупой шуткой, помогающий матери готовить, задумчивый, разъярённый, умиротворённый, уставший, словом, какой угодно, но неизменно красивый. Даже с разбитым лицом и в слезах. Даже с красным носом вследствие простуды. Кайл слишком редко выглядит так, как следовало бы выглядеть, учитывая его происхождение, но и идеальные фото тоже имеются в коллекции. Жалкий еврей, потерянный еврей, грустный еврей. Художественность не является таким уж необходимым элементом в данном случае — главное, что иудово отродье страдает на фотокарточках, и это позволяет Картману домысливать причины этого состояния так, как хочется. В голове всегда схожие сюжеты, но это не делает каждый из них менее прекрасным. Чтобы кончить в штаны, Картману хватает представления, как он швыряет Кайла на землю и наступает ему на бледное лицо сапогом. — Ого, высший балл! Стэн, ты видел? По физике! Я и не мечтал даже! Надо же! — Кайл расплывается в довольной улыбке и размахивает листком с тестом, найдя друга в толпе за результатами, но тут же кривится от боли в ноге. Картман с удовольствием топчется всем своим весом, пачкая белые Nike Air грязной подошвой ботинка и смотрит зло, со всем презрением, что он испытывает к еврейскому народу: — Ещё бы, ты же лижешь своей мамаше, чтобы она выклянчивала оценки для тебя у учителей, ага. Кайл с упоением бьёт кулаком в широкий красивый нос и стряхивает боль, а после оттирает туалетной бумагой чужую кровь со своих кроссовок. У него трясутся руки, а сдержать улыбку никак не выходит, потому что всё то, что всегда происходит с ними, делает его счастливым. Поэтому, когда месяцами позже Картман с заляпанным кровью воротничком переводит дыхание и чуть склоняет голову с улыбкой, чтобы спросить, пойдёт ли Кайл на выпускной с ним, Кайл слизывает кровь с разбитой губы и уверенно кивает: — Конечно, жиртрест.