Весенняя ломка

      По телевизору показывают очередной сериал из разряда «всё будет хорошо, а дальше ещё лучше». Чимину, действительно, нравилось такое, ведь людям всегда нравится то, чего они не могут себе позволить, да? — Заебал уже, — мычит где-то со стороны брюнет, откидывая голову назад и смотря в потолок, — Это, блять, чёртов сериал, такого не бывает.       А Чимин смотрит понимающе, вглядывается в пустоту хёна, который снова прожигает где-то там своё счастье, и еле ухмыляется. — Знаешь же, что мы всё давно проебали, — поворачивается в сторону младшего, затягивается сигаретой, пуская едкий дым в самые лёгкие, убивая сильнее. — Ненавижу тебя, ты слишком смазливый.        А младший улыбается, щурится как ребёнок и садится ближе к Юнги. Седлает чужие бёдра, разрешая себе приблизится к уху, с множеством серьг, и совсем без угрызений совести шептать. — Сделаем это снова, я хочу чувствовать твою любовь.

***

      Осенью всегда красивые рассветы. Чимин очень любит их, особенно в тот день, когда он познакомился с хёном. Юнги — это волосы мятные, кожа фарфоровая, а взгляд завораживающий и манящий. Младший сразу же утонул в океане карих глаз, волны с головой накрыли его, не давая сделать последний вдох.       Всё происходило очень быстро. Дни сменялся ночами, рассветы — закатами, а лёгкий морской ветер — бурей из эмоций и чувств. Хён много шутил, улыбался, светился изнутри, не пропускал и секунды, чтобы одарить младшего тёплым взглядом, поцеловать в лоб и сказать, как сильно любит. А Чимин улыбался в ответ, говорил, что корабль его души навсегда затонул в океане старшего, мирясь с любой погодой на том берегу.       Дальше всё происходило ещё быстрее. Зима сменяла осень, дни по-прежнему перетекали в ночь, только вот буря никак не утихала. Чимин продолжал улыбаться, будить Юнги по утрам с кружкой мятного чая и своей любовью. А старший незаметно, но быстро потухал. Огонь внутри стал быстро исчезать, не разгораясь вновь. Просто, весна в сердце прошла, прикосновение охладели, чувства остыли как и сам Юнги.       Младший не понимал изменения в поведение хёна, надеясь, что всё само пройдёт, но нет.       Старший же на деле ни просто разлюбил, а он нашёл «что-то получше, чем любовь». Точнее, так он говорил себе сам, оправдывая свои поступки. Наркотики стали важнее, чем какой-то там Чимин со своим невинным взглядом, пухлыми щёчками и весной, которая на хотела уходить прочь.       Чимин помнит, как впервые застал хёна в такой виде. Когда тот долго ругался, крича что-то оскорбительное в сторону младшего, после смеялся, прижимая Пака к стене и не давая возможности отступить, а в конце рыдал, извиняясь за всё. Чимин помнит, как тогда/всегда пожалел Юнги, снова поцеловал в кончик носа, сказал, что весна в его сердце всё ещё цветёт, и Пак сделает для Мина всё, что он попросит, лишь бы тот не зависал в клубах, «проводя время с друзьями».       Юнги уже и не вспомнит, как первый раз вдохнул белый порошок. Как он задохнулся от запаха весны где-то внутри, как в глазах начали появляться яркие вспышки, а телу стало так хорошо, что старший просто не смог выбраться из этой ловушки.       В феврале всё стало только хуже. Юнги вовсе не замечал, как до утра просиживал в клубах, вдыхая и впуская свой личный сорт весны прямо в сердце, а после приходил домой. Старший не замечал, как сильно долбил в дверь, чуть ли не выламывая её, а Чимин от этих звуков просыпался, натягивал улыбку специально для Мина, потому что любит любым, потому что со временем всё пройдёт. Но видно судьба распорядилась иначе.       Зимой Юнги задыхался, гнулся под напором чувств, ломался каждые двадцать четыре. Весна — Мин верил, что это именно та самая, как и у Пака — не щадила брюнета, а полностью раскрывалась перед ним, давая возможность тому сильнее, с большим порывом, окунуться в её пучины. Некогда огонь из любви, заботы о Чимине — кто до сих пор уверял себя, что старший вернётся в паковскую весну, с трепетом обнимет и прошепчет три самых главных на ухо — исчез, но вместо него загорелась новая яркая вспышка, ослепляя глаза старшему и затуманивая взгляд младшему.       Такой юный и прекрасный, такой беззаботный и невинный Чимин поверил в опьяняюще весенний взгляд хёна, в его прекрасную лживую речь, потому что паковская весна далеко не юнговская. Она верная, всецело отдающая себя, ради того, чтобы чувствовать всем телом: от кончиков пальцев до самой души.

***

— Хён, я надеюсь, ты чувствуешь тоже, что и я, — ярко улыбается, вдыхает ту самую, юнговскую, прижимается к чужому телу, мажет губами по скуле и вниз, оставляя багрово-алые на тонкой шее и острых ключицах.       Брюнет усмехается, искоса глядя на младшего, кто уже всей душой вжимается в чужую весну, сливаясь и теряясь в ней. После старший притягивает за подбородок младшего, проводя языком, пробуя морской бриз, ведь Чимин — корабль, который утонул где-то между сентябрьски-октябрьским, а после окончательно окажется на дне в ту самую, юнговскую. Мин углубляется, не давая Паку даже спасительного глотка воздуха сделать, а ведь так хочется.       Юнги разрывает поцелуй, смотрит в экран телевизора, моментом вспоминая, как это — жить, будто всё хорошо. Но сразу же забывается, ведь где-то там на коленях, весь из себя Чимин снова окунается в юнговскую, ведь где-то внутри Мина, та самая — паковская — давно исчезла, потому что сгорела под яркой вспышкой.

***

      Юнги — давно брюнет, давно в весне с головой — и Чимин, кто полюбил и почувствовал также, как и хён. Чимин, кто, наверное, уже и сам забывается между февралём и мартом, хочет догнать старшего, ведь он там — в мае, ведь сам Пак всегда любит и будет любить.       Туманный взгляд в туманное будущее. Туман внутрь в самое сердце и душу. Туман весенний и слишком далёкий. Чимин для Юнги, а Юнги для весны.       В конце апреля — начале мая, когда хён остался на точке отправления, возвращаясь снова и снова. Когда Чимин был уже ближе к юнговскому маю, чем к личной весне.       Чимин — больше для Мина, чем для себя — утонул окончательно и с головой, оказался на дне, сгорел под яркой вспышкой, заблудился первым майским и задохнулся между часом и двумя до полудня. Ведь весенняя ломка уничтожает не только внутренне, но и снаружи, ведь когда-то утонув, вряд ли всплывёшь. А омут карих и пьянящих, смотрящий глубоко в май, не заметит, что где-то между осенью и зимой — когда было не так холодно — убил чью-то по-истинне верную, любящую и далеко не с тёмными пучинами, а с, действительно, живыми чувствами.       Потому что Юнги в весне где-то с осени, а Чимин в весне где-то с Юнги.