мальчик, который был нужен

Не верь никому. Никогда, блять, не верь никому. Матери, лучшему другу, тому бомжу, который жизнь знал или делает вид, что знает. Слышишь? Не верь никому. Напиши это лезвием на своих запястьях. Пускай шрамами будет напоминание. Бледные рубцы, кричащие "trust no one". Верить — это самолично спускать курок в чужой руке, целясь в себя. Ты можешь надеть бронежилет, доспехи и шлем. Но ты, чужой рукой, будешь целиться в единственный открытый участок. И ты попадешь. И тебе будет больно. Не смертельно, конечно, но больно. Воспринимай чужие клятвы как стишок, запиши чужие обещания как красивую цитату, слушай чужие слова как строки песни. И забудь. К чертовой матери, блять, забудь. Чужие слова — всего лишь ветер. Всего лишь звук, который во всей этой вселенной не значит ничего. Пускай сказано с доверчивыми глазами, пускай голос не дрогнул — они врут. Они все всегда врут. Не верь никому. Слышишь? Это всего лишь красивые строки из сопливой песни о любви или о дружбе. О любви к Богу или о дружбе с алкоголем. Но тебя это не касается, пусть и обращены к тебе. Юлик, может быть, не знает ничего. В смысле, вообще ничего: ни о жизни, ни о завтрашнем дне, ни о себе. Но он знает точно одно — не верь никому. Его костяшки сбиты, а кожа на ладонях — содрана. Болит. Но болит не так, как от преданного доверия. Юлик знает ещё кое-что. Преданных предают. Только доверься человеку — и его обещания превратятся в ничего не значащий детский стишок на утреннике во имя дьявола. Только придай хоть какому-нибудь человеку значение — он тут же станет ничем, пусть и был всем твоим миром. Только привяжись к кому-нибудь — он уйдет по-английски, громко захлопнув дверь. Простая мораль. Тут и гением не нужно быть, чтобы понять — жизнь играет против тебя. А ещё она любит трахаться. Особенно трахать всяких таких вот доверчивых, типа вот тебя, или того парня, или, вот, например, Юлика. При чем хорошо так натягивает, после такого уже вообще ничего не хочется — особенно верить. — Нет, Господь, ну, ты представь, — Онешко стоит на девятиэтажке, дрожа от холода, смотря на небо и затягиваясь. — Каждое блядское слово — это ничего. Как столько пиздеть-то можно, а? Я бы даже если и хотел столько пиздеть, не смог бы. Иисус, нам срочно нужда книга рекордов, туда надо записать человека, который пиздит чаще, чем ты ебешь каждого встречного-поперечного. Кстати, ты ещё ничего не подцепил? Юлик пьяный в ебеня. Юлик так блядски пьян, что любой бомж сошёл бы за Иисуса. Но бомжей рядом нет, поэтому приходится обращаться ни к кому, наивно предполагая, что Иисус и впрямь на небе есть. Ну, вот сидит в продавленном кресле, в паленых трениках от адидас и слушает вот таких вот. Вообще-то, Юлик в Бога не верит. Ну, потому что он уже в принципе ни во что не верит. — Да, вот, кстати, ложь это смертный грех, да? Вот что ты с ними потом делаешь? Вот со всеми этими пидорасами, ты что делаешь, ты мне вот скажи, блять, пидор. Господу Богу, наверное, как-то похуй на всех вот этих самых. Господу Богу как-то до пизды до смертных грехов. Господь Бог прожигает ткань треников сигаретой и очень громко и по-разнообразному матерится. — Твои треники — это хуйня, Иисус. Ты мне вот лучше скажи: какого хуя. Господу Богу по-прежнему до пизды. Господь Бог думает: "ну вот хули ты приебался ну ты ведь знаешь что мне похуй ну так отъебись и дай поспать". Юлик машет рукой. — Ну и пиздуй, блять, тоже мне, собеседник. Он устало садится прямо на край крыши. И тяжело-тяжело выдыхает. Юлик думает: "ладно, я сам виноват, это я доверился, хули я тут теперь убиваюсь. Ну, встал в говно, ну, воняет, ну и хули я теперь сделаю". На самом деле Юлик ощущает себя кинутой тупой девочкой лет тринадцати. Взрослый, вроде, мужик, всё знал наперёд, знал, чем кончится, но теперь все равно сидит и убивается. — А может мне не из-за этого долбана плохо, я просто перепил и теперь мне хуево. Господь Бог лишь устало закатывает глаза и говорит: "Бля, отъебись". Юлик, кстати, не пьет и пить вообще-то как-то не умеет. Как-то это у него выходит через жопу. У него, откровенно говоря, вообще всё через жопу. Вообще всё. Каждый его день можно расписывать в местных газетах с заголовком: "Юлик опять проебался, но это хотя бы смешно". Юлик пинает ногой пустую бутылку и вертит в окаменевших пальцах свой айфон. На каждое оповещение вздрагивает, с мыслями: "вот, сука, извиниться решил". Но сука извиниться, конечно, не решил. Сука, вообще-то, сейчас сладко спит и его как-то не особо ебёт, чем там сейчас занят Юлик. Юлик пренебрежительно фыркает и обещает себе, что когда-нибудь обязательно забудет. И забьёт хуй, точно так же, как и него забил Господь Бог. Это же так легко. Не думать. Не думать. Не думать. Просто не вспоминать всё, что было — а было так много. Просто вырвать из сердца это время. Этот охрененно-большой кусок времени. Не думать. Так легко. Два плюс два. Самые легкие гитарные аккорды. Не думать.... не получается. Юлик думает о Руслане на крыше многоэтажки. Думает, когда ложится спать. Думает, когда просыпается. На протяжении всего дня, каждую чертову секунду, он его вспоминает. Вспоминает столько моментов, столько касаний... столько пиздежа. Юлик думает: ну его в пизду. В принципе, его мысли никак не хотят сходиться с реальностью. С этой извращенной реальностью, в которой ему плохо, в которой он не знает, куда деваться и куда бежать. Казалось, бежать-то ему было и некуда. Либо он даже и не хотел. Будто что-то, глубоко в нём, тянуло вниз. Что-то ржавое, воняющее гнилью и давно-давно жившее в нём, из-за чего теперь это не вырвешь. Пригорело. Плотно. Навсегда. Юлик шатается по улицам Питера. Юлик не перестает думать о Руслане. Вспоминает его: "ну, да, странно это всё, ну и что, главное — это чувства". Чувства, вообще-то, проходят. Чувства, вообще-то, имеют временное состояние. Юлик тогда об этом, конечно, сказал. Но Юлик помнит Русланово: "да хуй я тебя оставлю". В общем, что тогда Юлик ощущал себя тупой девчонкой, что сейчас. И не то что бы это состояние ему прямо очень нравилось, но бежать от него было некуда. Поэтому Юлик был здесь, этой ночью, на холодно-холодной улице и по-прежнему ощущал, что жрёт сам себя. Жрет воспоминаниями. Жрет чужими обещаниями. Жрет надеждами. Вроде, всё хорошо было. Ну, там, шутки про говно, педиков и под пиво видео на ютубе. Прямо как в сказке. Прямо больше и желать невозможно (да и не хотелось). А потом в один момент: "мне что-то опять хочется трахать девственниц ну ты пойми все меняется Юлик все меняется". Всё меняется, Юлик. И Юлик это знал. Знал и понимал. Вообще, относительно Юлик понимал всё, но отчего-то, именно сейчас ему казалось, что всё пошло не по плану, поэтому все было непонятно и не так. Юлик думает, что могло быть хуже. Ну, там, например, он бы трахнул девственницу в кровати Юлика. Или там... Онешко трясет головой. Нет, хуже быть не могло, это было бы одинаково больно и хуево. Это одинаково бы ему остопиздело. Рано или поздно. Поздно или рано. Или никогда. Вообще, конечно, всё меняется. И вот это состояние Юлика должно поменяться, но отчего-то оно с каждым днем лишь интереснее и интереснее. Хоть книгу пиши: "100 оттенков желания умереть". И в жанрах БДСМ. Потому что жизнь по-прежнему извращена и любит трахаться. Юлик, ты проебался. Юлик, ты в пизде. Юлик, ты не сможешь жить с этим вечно. Ангел-хранитель, если он у Юлика, конечно, есть, наверняка собирается со своими друзьями в пятницу в баре и под пиво говорит что-то вроде: — У него был шанс, а он, знаете что? Нет, ну вы знаете что? Он снова проебался! Да сколько можно, ну, сил моих нет, за что мне этого долбаёба, мне уже и жалко, и заебало, боже ж ты мой, что ж ты делать-то будешь, откуда они такие вылазят. Онешко и сам не знает, откуда он таким вылез. Таким восприимчивым, таким доверчивым. Хотя, говоря про доверчивость, тут ещё подумать надо. Вообще-то, у Юлика это, наверное, впервые. А может и не впервые, просто раньше ему как-то всё равно было. Он тяжело вдыхает, осознавая, какая же это "всё равно" — большая роскошь для него в данный момент. Юлик смотрит на экран телефона. 03.45. На экране горит непрочитанное сообщение: "хули ты не спишь?" Юлик очень долго смотрит на экран. Видит имя отправителя. Ну да. После трех месяцев молчания, после трех месяцев от последнего сообщения (от Юлика, которое благоразумно было проигнорировано), после трех месяцев ненависти и к себе, и к Руслану, и вообще ко всему, что между ними было, Руслан пишет "хули не спишь". Вот так просто. Будто ничего не было. Будто вообще ничего никогда не было. Юлик подвисает. Очень долго и упорно пытается понять, что происходит. А потом шепчет тихо: — Нихуя себе. Господь Бог заглядывает ему за плечо, глядя в экран и говорит: — Нихуя себе. В Юлика вгрызается детская обида, злопамятность, желание сделать больно и совсем немного флешбеков — вот они целуются почти ночью в лесу, вот они трахаются днем в кровати Руслана, вот у них всё хорошо. И Юлику так адски хочется всё вернуть. Так чертовски сильно хочется его к себе навсегда. Гордость шепчет на ухо: "он не заслужил, дорогой". Злость шипит: "пошёл он, блять, нахуй". А Юлик стоит и пялится в это чертово сообщение. Воспоминание меняется воспоминанием, как диафильм. Вот они счастливые, вот они смеются, вот Руслан рушит всё одним словом, вот Юлик мучается бессонницей, вот Юлику так адски плохо, будто кто-то вырвал из него нечто очень важное. Он помнит каждую секунду их счастья, но самое главное — он помнит каждую крупицу боли и ненависти. Он набирает оледеневшими пальцами: "Да пошёл ты". Через пять секунд тут же приходит ответ: "Чо так грубо". Юлика хватает только на то, чтобы закатить глаза, заблокировать телефон и зашагать вперед. Пошёл он нахуй. Пошёл он, блять. Какие бы чувства и нежность к Руслану в нём ни бушевали, Юлик, в первую очередь, думает. Да-да, он умеет думать, более того — гордость у него тоже была. И возвращаться к человеку, который плюнул и в душу, и в лицо — ну такое себе. Юлик в собственной жизни не был так разочарован, как в Руслане. Как в его чувствах. В его блядских фальшивых чувствах, которые он, наверняка, тренировал, чтобы показать Юлику, какой он тут хороший. Но всё это блядство, к сожалению, всплывает — кусками-кусочками, моментами, между слов, но это видно. Видно ещё до того, как Руслан делится своим желанием трахать девственниц. Видно в игнорировании, видно в сухих ответах, видно: "ну да, две недели не виделись, но мне так лень куда-то идти, да я и вообще устал, пойми". Юлик понял. Юлик, откровенно говоря, вообще всё понял. Через час опять приходит сообщение: "Чего молчишь-то?" Действительно. Блять, действительно. Господь Бог говорит: — ну, мог бы ему ответить, в самом деле. Юлик говорит: — А нахуя? — Ну, может это к лучшему. — Да иди ты на хуй. Господь Бог, может, хотел как лучше. Он ещё что-то говорит про второй шанс, прощение ближнего своего, но его никто не слушает. Юлик смотрит на небо. На прекрасное звездное небо. Казалось, он впервые смог разглядеть что-то прекрасное. — Ну, вообще, он мудак, да. — Да что ты говоришь. Юлик морщится, около сердца что-то болит (или прямо в нём). Юлик очень активно пытается забить хуй, но навязчивые мысли в его голове бьются скопом мух. Юлик не отвечает ни через час, ни через два, ни даже через сутки. Сам удивляется, откуда у него столько силы воли — собрал все пожитки, теперь сидит, кичится. Через два дня Руслан пишет: "Да хули ты меня игноришь?". У Юлика, на этот раз, не хватает ничего — ни силы, ни воли, ни силы воли. "Да попробуй тебя поигнорить, говна кусок". Юлик не видит Руслана, но знает, что он, наверняка, засмеялся. Он вообще всегда смеётся, когда Юлик грубит. Типа ему не идёт. Типа это смешно. Типа пошёл ты на хуй, Руслан. У Руслана тривиальное желание записать совместное видео. У Юлика тривиальное желание дать ему по ебалу, а потом потрахаться. С ним же, конечно. Юлик уже жалеет, но соглашается. Потом он узнает, что у Руслана какая-то девушка. Юлик оглядывает её. На лицо так себе, голос противный, и вообще какая-то не во вкусе Руслана. Юлик видит, как ласково он её целует в лоб и хочет язвительно прошипеть: "Ты его приворожила, что ли?". Юлик будет лучше всякой девушки, которую Руслан себе найдёт. Юлик вообще всегда лучше, но в этом случае — тем более. Дома у Руслана пахнет кофе и смазкой для секса. Юлик смотрит в окно, пока Руслан что-то очень активно делает с камерой, попутно матерясь и хмурясь. Когда он подходит сзади, кладя свою ладонь на плечо Юлика, тот весь резко натягивается, поворачивается назад и отшатывается, смотря на Тушенцова то ли с испугом, то ли злостью. Он выглядит так, будто готов вот-вот выпрыгнуть в окно, лишь бы и вправду убежать от касаний Руслана. Проблема в том, что он и вправду готов. — Блять, не трогай меня, — низко-хрипло-злостно шипит Юлик, ощущая, как от злости сводят скулы и внутри разжигается какой-то слепой, больно жалящий внутренности огонь. Он видит Руслана. Он любит Руслана. И он ненавидит Руслана — потому что он до сих пор помнит всё. — Да тише-тише, просто дружеский жест, чего ты, — Тушенцов растерянно оглядывает его с ног до головы, хмыкает и добавляет: — кофе будешь? Юлик качает головой, плотно зажимая губы. Злость внутри него кипит, бурлит, хочет вырваться наружу как минимум ударом по челюсти, как максимум — убить Руслана к чертовой матери. Вместе с этим желанием, Юлик подмечает в нём садистское желание того, чтобы Руслан не то, что ему не принадлежал, а чтобы он более вообще ни с кем не был. Блядский Руслан. — Слушай, Юлик, я знаю, ты злишься, я некрасиво поступил... Юлик упирается взглядом в диван и сжимает челюсть плотно-плотно, чтобы не послать Руслана на хуй ещё только в начале его никому не интересной речи. — Ну, ты это, прости. Пойми, я ведь то... И Юлик не выдерживает. И Юлик говорит: — Руслан, пожалуйста, очень прошу тебя, отъебись. Просто отъебись, не хочу ни тебя, ни твоих речей, я уже нажрался, веришь? Онешко смотрит на Руслана и не может увидеть в нём того, кого когда-то так любил, в ком нуждался, кого хотел. Не видит в нём мальчика, лишь от касаний которых он готов был взвыть от восторга. Он видит кого угодно, но не мальчика, который был ему нужен. Мальчик, в котором он нуждался и, вроде как, даже любил, всего-то пару раз позажимал на диванчике, полапал за жопу и даже пару раз сводил в кафе — и на этом, в принципе, всё. Юлик чисто из принципа не желает вспоминать весь пиздеж про любовь от мальчика, которого любил. Юлик не видит этого мальчика. Юлик видит Руслана — уставшего, сонного и даже немного злого. Но большего он увидеть, отчего-то, не может. И его отпускает резко и внезапно. Вся эта надуманная любовь утекает куда-то вместе с образом мальчика, который был ему нужен. Мальчик, который был нужен, убежал к какой-то мадам с тощей жопой. Ну и говно у тебя вкус стал, Руслан — хочет сказать Юлик, и даже добавить: — променять такого охуенного меня на эту безвкусную хуйню, даже потрогать тут не за что, а говорите вы с ней о чем? О новой туши от никс? Пиздец, Руслан, я в тебе разочарован. Руслан, я в тебе разочарован, — единственное, что сейчас чувствует Юлик. Юлик смотрит на Руслана. На настоящего Руслана, кого не смог рассмотреть за все эти годы, и чувство отвращения подкатывает к самому горлу тошнотой. — Я домой, — вырывает из себя Юлик, обходя Тушенцова стороной. Прости, Господь, я был слеп. Прости, Господь, я проебался. Господь думает: "ниче, братан, бывает". Господь Бог добавляет душевное "блять", когда на джинсы от левис падает пепел от сигареты. Ничего, Господь, бывает, все мы проёбываемся когда-то. Только кто-то с пеплом, а кто-то с людьми. Юлик не помнит десяти заповедей, но одну он придумал лично для себя. Не верь никому.