Вина

Джаред сгрузил бесчувственное тело на стол, и привычно принялся срезать с него грязную пропитанную в крови одежду – все равно превратилась в лохмотья, не носить. И когда вдруг это ужасное действо стало привычным? Дженсен был без сознания, в этот раз ему хорошо досталось, хоть и быстро регенерировали оборотни, но, судя по степени повреждений – не встанет до следующего дня. А потом – вечер, угрюмое молчание, и снова уйдет, и невозможно остановить – уйдет, и приползет измочаленный, или вовсе не придет, и Джареду придется его искать – по запаху, по связи, существующей между парой – альфа и омега – такой бессмысленной сейчас. Что эта связь? Дженсен закрылся от него, сразу – как только узнал о гибели детеныша, мыслей и чувств не узнать, переживал один свое горе, не подпуская Джареда, может быть, потому, что винил его? Джаред казнил себя, знал, что виноват, да – не уследил, позволил случиться страшному, в логовище с беременным Дженсеном проник давний враг Сирт, и омеге пришлось сражаться, и Джаред не успел, не успел вовремя. Он разорвал Сирта, и отвез истекающего кровью Дженсена в больницу, но ребенка они потеряли. Теперь Джареду казалось, что он потерял и Дженсена. Это был совершенно чужой волк, хмурый, молчаливый, пугающий – такой непохожий на себя прежнего. Пугал появившимися странными привычками – сидел на корточках, в углу спальни, мог сидеть так часами, как в трансе, и вытащить его из этого состояния Джаред не мог, никак – он тряс его, умолял, плакал даже, бесполезно – Дженсен был где-то далеко, может быть там, где их неродившийся малыш. А тут – сидела исхудавшая, заросшая оболочка с безумными, больными глазами, с сурово сжатым ртом – пустая. Его Дженсена – светлого, красивого, такого нежного и яростного, такого живого – здесь не было. Джаред срезал все с тела, бросил грязные лоскуты на пол, споро обработал раны, вытер грязное, разбитое лицо, пока смывал грязь и кровь, увидел, как затрепетали ресницы, и Дженсен открыл глаза – светлые, пустые. Смотрел в потолок, и сейчас Джаред видел в них бесконечную усталость и боль. Рука задрожала, он бросил влажную губку, и осторожно, словно драгоценности касался, погладил его по щеке, почувствовал, всего на мгновение, как Дженсен словно хотел прижаться к ладони, но снова закаменел в своем безразличии, из глаз его исчезало любое чувство. Джаред испугался – внезапно, сильно. В отчаянии, в какой-то странном предчувствии – не предчувствии – озарении – понимании – он схватил Дженсена, затряс за плечи, так, что тот стукался головой о стол, зарычал: – Не смей уходить! Не смей, сукин сын, ты скажешь мне! Какое-то осмысленное выражение промелькнуло на лице Дженсена, но он снова закрыл глаза, расслабился, растекся на столе, и Джаред – наверно, он сошел с ума. Он ударил, в первый раз в жизни – ударил своего любимого, своего омегу, коротким ударом, в челюсть, потом, рыча, стащил его со стола и ударил снова, в лицо, потом опять, и бил, снова и снова, пока лицо не превратилось в кровавую маску, а глаза – снова стали живые – пусть страдающие, испуганные, но живые, Дженсен прошептал: – Джаред, я… И Джареда как выключили. Всего одно, два слова – после долгого, долгого молчания, от его омеги, прозвучавшие как гром среди ясного неба – и Джаред пришел в себя. Он в оцепенении смотрел, как кулем валится на пол Дженсен, и так же падало, все падало в нем – он смотрел с ужасом на то, что сделал, и шептал: – Нет, нет, нет-нет… Он сделал ужасное, непоправимое, и пятился, пятился назад, а Дженсен – откуда силы взялись – вдруг дотянулся до него, подполз, обнял за ноги, прохрипел: – Не уходи, я сам… виноват. Я виноват, я виноват, виноват, я… Как в бреду, повторял и повторял, и обнимал его ноги, повторял, как обезумевший, в голосе прорывались истеричные нотки, как заведенный, он бормотал – виноват, я виноват, и уже начал рыдать, больно, страшно, с подвываниями, отчаянно, и так горько, что заледеневший от ужаса Джаред опустился на пол, упал, просто упал, как подкошенный, обнял своего омегу, окровавленного, голого, трясущегося в рыданиях, цепляющегося за него, обнял, укрыл собой, неудобно на полу, и пусть – потом, потом все – Дженсен открылся, хоть на мгновение, и ясно теперь, что убивает его вина – он винит, бедный, во всем себя, не может жить с этой виной, не может разделить ее ни с кем, даже с ним, почему? Нельзя, нельзя жить с таким грузом, и если для того, чтобы вернуть его, привести в себя, образумить Дженсена – придется действовать жестко – он будет. Где-то далеко, за страхом и болью от того, что он сделал с Дженсеном, со своим возлюбленным – вырастало холодное понимание – что нужно Дженсену, чего он так жаждет, почему уходит каждый день – наказывает себя, казнит, убивает, не может простить, и вместе с пониманием приходила железная, обреченно-злая уверенность – он не отпустит больше Дженсена. Он сам даст Дженсену все – и наказание, и прощение, пусть ему, Джареду, будет тяжело, плохо, больно, и в голове не укладывается и леденеет кровь от осознания, что он сделал, тошнит только от одного представления, что нужно будет повторить – осознанно, нет, не хотелось даже думать, но… Но. Он хотел вернуть Дженсена – любой ценой. Пусть ему придется ломать себя, придется долго и трудно искать нужный путь, минимально опасный и болезненный, пусть. Пусть. Сегодня он хотя бы услышал, за столько месяцев – свое имя из его уст, хотя не надеялся уже, что когда-нибудь Дженсен обратится к нему. Убедить бы еще упрямца, что вина – целиком Джареда, во всем случившемся – только его. Один бог знает, как тяжко жить с такой виной, но может быть, им станет легче, если разделить ее на двоих.