Little Dorrit (отрывок)

Однажды, лет тридцать тому назад, Марсель изнывал под палящим солнцем. Неумолимое солнце в знойный августовский день тогда не было большой редкостью для юга Франции, как и во все прочие времена. В самом Марселе и в его окраинах все пылало под раскаленным небом, отражая солнечный жар. Случайный прохожий был одурманен пылающими улицами, пылающими домами с белыми стенами, пылающими лентами дорог, потрескавшимися от зноя, пылающими холмами, где вся зелень была выжжена солнцем. И только лозы, свисающие к низу под весом гроздьев винограда, отличались на фоне ярко пылающей картины, чуть заметно подрагивая, когда горячий воздух шевелил их поникшие листочки. Легкий ветерок даже не рябил мутную воду гавани или прекрасное зеркало моря. Гавань и море, черный и синий, которые никогда не смешивались и граница между грязной лужей и чистыми водами ясно видна, были неподвижны. Лодки, незащищенные навесами, накалились так, что нельзя было дотронуться; краска на кораблях вздувалась пузырями, камни на набережной не остывали ни днем, ни ночью уже несколько месяцев. Индусы, русские, китайцы, испанцы, португальцы, англичане, французы, генуэзцы, неаполитанцы, венецианцы, греки, турки — потомки всех строителей Вавилонской башни, приехавшие торговать в город, все искали тени, готовы были спрятаться куда угодно, лишь бы спастись от ослепительной синевы моря и от беспощадных лучей огненного рубина, вправленного в пурпур небосвода. Это пламя кругом резало глаза. Правда, если смотреть в сторону итальянского побережья, можно различить небольшую дымку испарений, медленно поднимавшихся с моря; но это было единственное место. Дороги, покрытые слоем пыли, пылали на склонах гор, пылали в долинах, пылали на бескрайних равнинах. Пригородные домики были оплетены пыльными лозами, деревья, иссушенные солнцем настолько, что не давали тени, тянулись вдоль дорог, и все вокруг чахло под жаром, который шел от неба и от земли. Чахли лошади, вяло тянувшие колонны повозок в глубь страны под позвякивание колокольчиков, чахли извозчики, клевавшие носом, чахли изможденные рабочие в полях. Все живое или растущее изнемогало от зноя, разве что кроме ящерицы, проворно сновавшей вдоль каменных стен, да цикады, стрекочущей, словно детская погремушка. Даже пыль завялилась на жаре, и воздух колыхался, как будто он сам задыхался от зноя. Ставни, жалюзи, шторы, занавески — все было плотно закрыто, чтобы преградить доступ пылающему зною. Но стоило ему найти хоть малейшую щель или замочную скважину, как он тут же врывался внутрь, как добела раскаленная стрела. Церкви были надежнее защищены от него. Выйти из тихого сумрака колонн и арок, где мерцают лампады, где сонно раскачивались безобразные тени дремлющих прихожан, было сродни тому, как броситься в огненную реку и плыть изо всех сил до ближайшего островка тени. Так, с неподвижно лежащими в тени людьми, где почти не слышно гомона голосов и собачьего лая, где только несвязанный звон колоколов и сбивчивая дробь барабана, Марсель жарился в лучах солнца.