- Не прощу себе, если раньше меня скопытишься.

Мирону было трудно привыкнуть к новому городу, к новым людям. Незнакомые дороги, тропинки, заворачивающие за гаражи, в темные углы. Федоров не видел никакого другого выхода, кроме как уехать сюда. Слишком много проблем было в прошлом. Мирон столкнулся с очень болезненным расставанием, с проблемами в здоровье… Биполярно аффективное расстройство. Именно оно донимало Мирона уже который год. Иногда, поздними ночами, когда сна не было, а вдохновение пропало и не планировало возвращаться, Федоров вспоминал свою прошлую жизнь. Жизнь с Димой, в основном. Тогда особенно сильно болели старые раны. Хоть они и были на сердце. Вторая стадия болезни никак не хотела отпускать мужчину. Мирон не ел от слова совсем и рисовал. Рисовал много и красиво. Ваня, — лучший и единственный друг Мирона, — всегда говорил, что Мирону нужно запатентовать эти картины. Тыкал пальцем в недочеты и восхищался законченными работами. Особенно Рудбою нравилась картина Мирона «Дождь», где двое молодых людей бежали по мокрой улице. А над ними черные облака, сгущающиеся, опускающиеся на землю, грозящие засосать людей в себя, безвозвратно, бесследно забрать в свое царствие. Мирон объяснял эту картину как свою прошлую жизнь. Его жизнь с Димой. А ведь прошло уже семь лет… Ваня подбадривал Федорова даже в самые темные моменты в жизни. Будто бы лучик солнца, разрезающий беспроглядную тьму. Ваня брал испачканные в краске руки Мирона, сжимал их своих, татуированных, и заглядывал в глаза. Дима всегда говорил, что глаза Мирона — нечто прекрасное. А Мирон… Мирон даже не мог отблагодарить Ваню. Но Ваня и не просил. Что делать, когда жить не хочется и вовсе? Убить себя? Нет, глупо, обыденно, банально. Ну почему бы не пойти на улицу, проветриться? Наверное, так и думал Ваня, который вытащил еле двигающегося Миро на улицу в два часа ночи. — Ваня, со мной все хорошо, — шептал Федоров, шаркая по асфальту до ближайшей скамейки. — Хорошо?! — Срывался на крик Иван. — Хорошо все? Ты позвонил мне в два часа ночи, хрипло поясняя за то, что я был хорошим другом и «прощай Вань, я так не могу»?! Это ты называешь все хорошо?! — У Рудбоя тряслись руки, выглядел он подавленным. — Извини, — прошептал друг. Мирон заметно сжался и сел на скамью. Ваня сел рядом и крепко обнял его. — Нужно что-то делать, Мир, — шептал ему на ухо Ваня. — ты запустил это. Где-то справа, вдалеке послышались крики. Словно кто-то кого-то бил. — Помогите!.. Андрей! — слышалось оттуда… Мирон оживился. — Ваня, — подергал он его за рукав, — нужно помочь человеку! — Иван нахмурился. — Я не обязан… — Ваня! — прервал его Мирон. — Вдруг его там убьют?! Рудбой вздохнул и встал. — Сиди тут. Ваня быстро скрылся в темноте, а Федоров остался сидеть на холодной скамье под фонарем посреди ночи. — Тише ты, парень. Щас дойдем. — Рудбой тащил на себе какого-то коренастого парня, лет двадцати на вид. Парень постанывал от боли, прошибавшей его руку, и опирался на Ваню. Мирон вскочил со скамьи в два шага оказался рядом с ними. Он уже не выглядел душевнобольным, в голове что-то щелкнуло, треснуло и внезапный порыв помочь человеку пересилил желание умирать. — Тихо, тихо, — успокаивал он парнишку, укладывая его на захламленный диван. Парень все так же постанывал от боли. — Его сильно потрепали, — сделал вывод Мирон, поливая глубокие ссадины перекисью и заклеивал пластырем. — У него с рукой что-то, — парировал Рудбой. Федоров вздохнул. Парень спал, Мирон рисовал. Да, вот так просто сидел и рисовал спящего двадцатилетнего парня, скользя взглядом по его губам, прорисовывая каждую трещинку, рассматривал закрытые глаза, выводя каждую ресничку, прожигал взглядом его худые щеки и боролся с желанием зарыться пальцами в его русые волосы. Федоров так увлекся, что даже не заметил, как парень открыл глаза. Тихо прокряхтев, он приподнялся на локтях, окидывая комнату полным непонимания взглядом. Мирон вскочил. — Где я? — прохрипел парень. Мир подошел к нему и присел на край дивана. — Ты у меня дома. Тебя побили… Мой друг помог, мы привели тебя к себе, там все… Нужна была помощь врача… — залепетал Федоров. Парень приподнял бровь. — Спасибо, — ответил он скептически. — Я пойду. — Парень попытался встать, но правую руку прострелила резка боль, и, застонав, он упал обратно на диван. Мирон поморщился. Ему было неприятно видеть, как кому-то больно. Морально или физически — не важно. Все равно неприятно. Он уложил парня поудобней и уселся получше. — Как тебя зовут? — спросил он, — Меня — Мирон. — Слава, — просипел он. — Вы мне не скажете, где я? Федоров сначала растерялся, но быстро собрался с мыслями и выдал: Улица Фрунзе 123. Слава осунулся. В глазах виднелся испуг. — Я же на Вологодской живу, — прошептал он. — Мама волноваться же будет… Мама?! Это ж сколько ему лет? Думалось Мирону. *** — Ты художник? — Слава заглянул ему за плечо, рассматривая очередной натюрморт. Мирон тихо согласился с мыслями парня, подрисовывая блик на виноградинке. — Ты всегда тут жил? — Задал второй вопрос Слава. Мирон дернулся от внезапно нахлынувших воспоминаний и вздохнул. — Нет, — ответил он, — я переехал сюда из-за проблем в другом городе. — Как-то уклончиво ты ответил, — хмыкнул Слава. — Ты очень умный. — Это вопрос? — Спросил Мирон, не отрываясь от работы. — Нет. — Слава лежал на диване и крутил головой. На стенах, на полу, на столах, повсюду краски. Намазаны, стоят, валяются. Примерно такое же и с картинами. У Мирона, как успел заметить Слава, очень много картин. Разных. От банальных натюрмортов до сюрреализма. Если бы, думал Славик, ему пришлось жить в этой квартире, каждый день открывал бы для себя новую сторону этой квартиры. Сейчас он смотрел на картину, у которой нет названия. Верней, она так и называется: «Картина, у которой нет названия». Слава сначала очень долго удивлялся, что вот такая красивая и без названия. — Почему мне нельзя уйти? — Слава склонил голову набок и смотрел на Миро исподлобья. — Потому что ты покалечен. У тебя вывих руки. — Ну и что? Я дойду. Попрошу друзей помочь мне. — Просто уйдешь вечером, когда тебе захочется. — Мирон вздохнул. Самая главная его проблема — привязанность. Будь он знаком с человеком хоть пять минут если он хороший, Мирон привяжется. В дверь постучали. Слава бросил настороженный взгляд на Мирона. Федоров встал и пошел к двери, оставив Славика наедине со своими размышлениями. Послышались тихие разговоры. Слава не мог различить ни слова, будто бы птицы щебетали. — Да-да, он тут, — тихо произнес Мирон, заходя в комнату. Позади Федорова шел какой-то парень. Не сильно высокий. Слава узнал в нем своего друга. — Машнов! Встал, пойдем! — Парень навис над Славой. — Замай? — Славик дернулся, и встал одним слитым движением, чуть морщась от боли в руке. — Извините, пожалуйста, за него. И за то, что потревожили Ваш покой. До свидания. — Пока, — опять вздохнул Мирон, провожая парней. Мирон писал долго. Его опять накрыло этой биполяркой. Хотелось выть. Ваня работал, некому было поддержать Федорова. И поэтому он писал. Злой оскал на черном фоне. Острые, как бритвы, клыки, которые будто светились во тьме. — Охра, — вынес вердикт Мирон, подписав картину снизу. Что делать, когда тебе больно душевно? Когда вспоминаешь плохое прошлое, когда вспоминаешь, каково было в начале, как хорошо было тогда и как плохо сейчас? Не думать об этом? Нет. У Мирона всегда был другой выход. Выход в виде пачки лезвий «Рапира», лежащих в темном ящике комода. Федоров давно думал о них, никак не отваживаясь достать. Может, пришло время это сделать? Пришло время покончить с плохими воспоминаниями? В два шага преодолеть комнату, подойти к комоду и выдвинуть этот чертов ящик? Достать злобные лезвия, сделать то, что так давно хотелось? Может, уже пора?! Может, и пора. Мирон преодолел комнату в два шага, и открыл комод. Вот она. Цветная пачка, в полоску, и черным написано место изготовления. Развернуть, словно открыть конверт с письмом от любимого человека. Легко, с предвкушением чего-то, с волнением, может с капелькой страха, но с уймой удовольствия. Федоров направился в ванную. Давно он тут не был. Возможно, если он будет проговаривать все вслух, ему будет легче сделать задуманное? — Шаг первый: Включить воду. — Мирон часто видел это в фильмах, что так неустанно крутили по телеку. — В ванну потекла ржавая вода, заполоняя собой все пространство, в медном «корыте», как называл его иногда Ваня. — Шаг второй: — Голос эхом раздавался в голове Федорова, — Сесть в нее. Вот теперь-то и было страшней. Где-то внизу, в желудке что-то крутилось, бухало. Сердце билось в глотке. Кровь шумела в ушах. Мирон поставил на дно заполненной холодной водой ванны одну ногу, потом вторую. Опустил зад, плюхнулся в ледяную воду, застыл привыкая. Шаг третий: Режь. — Сложно, подумалось бы каждому. Легко, подумалось Федорову. Лезвие мягко вошло в кожу, будто деля ее на два разных островка, проникло глубже, проделывая отверстие в вене, и побежало по руке, до локтя. Казалось, будто оно само выполняло работу, не Мирон управлял им. Мирон управлял лишь своими мыслями. Действия, последние в этой жизни, — делались сами. Без его помощи. Как будто, так должно быть, будто бы эта кровь, что текла сейчас тонкой струйкой в воду, должна была пролиться, избавляя Федорова от этих ежедневных мук. Вот, лезвие переместилось на другое запястье, легонько с ним здороваясь, и входя уже резко, прошибая руку насквозь болью, которую изначально было незаметно. Резко прошлось по руке, до локтя, и упало в воду, будто мертвое тело. Мирон вздохнул и расслабился. Он не жалел сейчас о том, что будет чувствовать Ванька, когда найдет бездыханное тело своего лучшего друга в ванне, наполненной водой вперемешку с кровью. Или что будет чувствовать Дима, когда узнает об этом из уст Ваньки. Его здесь ничего не держало. Даже совесть. Она не мучила его сейчас. Мирон знал, что для Ванька он обуза, никчемный художник без будущего, больной на голову, с плохим прошлым. Федоров знал, что он не нужен даже себе, тощий и безработный. Рисующий всякую бессмысленную ерунду и сидящий на шее у Ваньки. Это легкая слабость, прибывавшая в теле Мирона, прошла. Осталось лишь ощущение ненужности и предвкушения. С толикой страха. А как же без него? — Шаг четвертый, последний шаг: Умри. Закрыл глаза, сполз в воду пониже, выдохнул. Сердце отбивало свой последний ритм, танцуя танго в осенней листве, страстный, быстрый танец. Но каждой песне и каждому танцу приходит конец… — Мирон?! Дебил! — Ваня ворвался в ванную, хватая Федорова за подмышки и вытаскивая из воды. — Что ты натворил?! Зачем?! — Он хлопал Федорова по лицу, тряс, не давая покинуть этот злобный мир, в который приходилось возвращаться каждый божий день. — Только попробуй умереть, идиот! Ваня стянул с себя ремень и перевязал Мирону руку повыше раны, чтобы остановить кровь. с Художника он тоже стянул ремень, и проделал то же самое со второй рукой. — Что ж ты будешь делать, Мир. — Рудбой тащил его по квартире, в комнату, где стояли картины. В комнату, с которой все начиналось. — Ваня… — Мирон, лежащий на диване, приоткрыл глаза. — Дай воды, — Он прохрипел это, давясь собственными слезами. Рудбой вскочил, забегал по комнате, за графином воды и кружкой, за тряпкой, чтобы обтереть руки Федорова от крови и за успокоительными таблетками для себя. — Вот, Мирончик, пей, — шептал Ванька, приподнимая его голову и подставляя кружку к его обветренным, сухим, испещренным ранками, губам. Мирон жадно глотал воду, всхлипывал и размазывал еще не окрепшими после такой встряски, руками слезы по лицу. — Зачем ты спас меня? — прохрипел он, отрываясь от кружки. — Ты просто дурак! Ты что удумал? Умереть захотел, идиот? А как же я? — Ваня вздохнул, — ты нужен мне, Мир. Рудбой уткнулся ему лбом в плечо. — Не бросай меня. *** Мирон опять рисовал. Но теперь в присутствии Вани. Тот не отпускал его от себя ни на секунду. Боялся. Они пили кофе и общались ни о чем, пока Федоров делал наброски картины, которую, как он выразился, видел во время смерти. Ване думалось, что он нарисует человека в туннеле, и где-то на горизонте горит белый свет. Но нет. Мирон рисовал парня, которого приютил у себя на один день. Славу, как назвал себя тот парень. Стук в дверь раздался внезапно. Миро встрепенулся и посмотрел на читающего Ванька. Тот даже не обратил внимания на стук. Федорову пришлось открывать. — Здрасте, — Паренек за дверью переминался с ноги на ногу, - а можно к Вам? Вы так красиво рисуете, я хотел бы посмотреть еще, — он смущенно улыбнулся. — Слава, — широко улыбнулся Мирон. — Конечно же, проходи. Давай на ты. Слава кивнул и вошел в квартиру. Стягивая кроссовки, он смотрел на стены, увешанные картинами разных художников. Там висели картины и Ван Гога, столь любимого Мироном художника, и Да Винчи, и Репина, картины которых Славик не раз проходил в школе. — У Вас. Тебя красиво, — улыбнулся он. Мирон кивнул и провел его в комнату. — Вань, Славик, он был у нас с два дня назад, помнишь? Ваня, не отрывая своего взгляда от книги, кивнул. — Я принес чай, — вмешался в монолог Славик. Мирон улыбнулся (в который раз за этот день?) — Давай сюда, заварим. Слава протянул ему коробку зеленого мятного чая. Мирон опять рисовал. На этот раз он рисовал Славика, который курил сигарету и рассказывал о своей жизни. О вечных пьянках с его другом Замаем, который приходил тогда за ним. Про Ваньку, мелкого, но умного и юркого паренька, который всегда вмешивался во всякие передряги, и о себе. Федоров даже не заметил, как быстро Слава поселился у Мирона в квартире, у Мирона в сердце. Не заметил, с каких пор у него в квартире витает нежный запах мяты. Но он заметил лишь одно: Болезнь ушла на второй план, освобождая место Славке, бойкому и ласковому мальчику. — В общем, вот такие дела, — Слава сидел на диване, сложив ноги, словно йог, и держал между пальцев сигарету. Мирон ловко подцепил ее пальцами и с наслаждением затянулся. — А ты че… Хей! У тебя свои есть! — Возмутился по-детски Славик. — Полпачки за вечер, — спокойно ответил Мирон, с полуулыбкой докуривая сигарету. — Не прощу себе, если раньше меня скопытишься. — И не надейся, — засмеялся Слава, — Я тебя еще долго доставать буду! — Кто кого еще первым достанет.