Брат

      Дэрил привел его через пару дней после падения Вудбери. Ушел в лес на весь день — и вернулся не один.       Он шел, тяжело дыша, с трудом удерживая обеими руками длинный деревянный "ухват", вроде тех, на которых водили ходячих в Вудбери. А на другом конце "ухвата" вышагивал Мерл. Плелся неровным шагом, то и дело норовил свернуть, но Дэрил упрямо толкал его вперед, к воротам Тюрьмы.       Группа высыпала во двор. Иные беззастенчиво пялились, но по большей части перешептывались и отводили глаза. Рик взглянул на Дэрила — и отшатнулся, словно от удара. Лицо у Дэрила было застывшее, черное. Мертвее, чем у его брата-мертвеца.       Дэрил остановился у ворот. Ходячий перебирал ногами, тряс головой, пытаясь избавиться от «поводка», но вяло — словно смирился с тем, что свободы ему не видать.       Рик открыл рот, сам как следует не понимая, что тут сказать — но Дэрил его остановил:       — Ты примешь нас обоих, — сказал он сипло. — Или обоих выставишь.       За спиной коротко ахнула женщина — должно быть, Кэрол.       — Дэрил, — осторожно начал Рик, — ты ведь понимаешь…       — Лучше заткнись, Рик, — оборвал Дэрил, и в глазах его мелькнула нехорошая белесая муть. –Просто скажи «да» или «нет».       — Ему нужно время, — вполголоса проговорил за плечом Хершел. — Он еще не поверил. И не смирился. Надо подождать.       Это Рик понимал. Почти на каждого из выживших конец света обрушил невыносимое горе; и каждый тащит эту неподъемную тяжесть по-своему. Кто-то, как Кэрол или Мишонн, отрезает себя от прошлого, запрещает себе вспоминать своих покойников. Кто-то, как сам Рик, ведет разговоры с призраком погибшей жены. А кто-то запирает мертвую дочь       (или брата)       в подвале и навещает каждый вечер, не в силах признать, что ее больше нет. И, видит Бог, ничем хорошим это не кончается.       Рик точно знал, что должен ответить. Даже не так: точно знал, что должен сделать сейчас же. Выхватить кольт и быстро положить этому конец. Какие могут быть варианты? Но с той же безжалостной ясностью понимал: вторую пулю придется выпустить в Дэрила.       И Рик дрогнул. С тяжелым сердцем, предчувствуя, что это решение еще принесет им беду, ответил:       — Под твою ответственность, Дэрил.       Мерла поселили в одном из карцеров в подвальном этаже. Кормил его и убирал за ним Дэрил сам, никому не доверяя — впрочем, никто ему на помощь и не рвался. Теперь Дэрил чаще и дольше обычного пропадал в лесу; а, появляясь во дворе или в столовой, был хмур, рассеян и явно старался поскорее отделаться от живых с их обыденными разговорами. Охотился по-прежнему на славу — в одиночку добывал половину пропитания для Тюрьмы; но почти все свободное время проводил внизу, с братом.       Октябрь сменился ноябрем, зарядили дожди, золотистый ковер облетевших листьев превратился в раскисшую грязь под ногами — а Дэрил все не приходил в себя.       Поначалу, завидев его, Мерл кидался на прутья, щерился и утробно рычал. Но со временем, должно быть, привык и встречал брата уже почти спокойно. Дэрил садился на табурет возле решетки и часами наблюдал за ним. Просто смотрел.       Мерл бродил взад-вперед по тесному карцеру. Подолгу стоял, прижавшись лбом к холодной стене. Иногда впадал в буйство, принимался с воем и рычанием биться всем телом о бетон. Потом съезжал по стене вниз и сворачивался клубком. Движения его казались Дэрилу почти осмысленными. Размашистые, неуклюжие движения тяжело больного, потерявшего рассудок… но все же человека.       Не может же быть, чтобы совсем ничего не осталось!       Мозг не умер. Малая его доля, отвечающая за чувственное восприятие, ориентировку в пространстве и за чувство голода, продолжает работать — так объяснял им тот умник в ЦКЗ. Остальное спит крепким сном. Но если спит — значит, можно разбудить?       Дэрил слыхал: людям в коме, чтобы они быстрее очнулись, поют песни, читают знакомые с детства стишки. Рассказывают о том, что творится сейчас дома, или напоминают что-то приятное из прошлого. Но Диксонам родители колыбельных не пели и стихов не читали — и в детстве и юности Мерла днем с огнем не найти ничего такого, к чему стоит возвращаться из сумрака забытья.       И все же Дэрил не сдавался.       Кажется, за всю предыдущую жизнь не произнес он столько слов, сколько за эти полтора месяца. Садился напротив и говорил, говорил. Рассказывал Мерлу всю его жизнь: колония, армия, увольнение по статье, тюрьма, дружки-барыги, снова тюрьма… Напоминал о байке с молниями-рунами на руле, об оглушительной музыке, девчонках, мете — обо всем, что, по непостижимым для Дэрила причинам, так любил его брат. Однажды даже принес в подвал и включил плеер со старым альбомом «Accept».       Ни к музыке, ни к разговорам о старых добрых временах Мерл не проявлял интереса. И недавних событий не помнил — или, может, не хотел вспоминать.       — Знаешь, тут, в Тюрьме, все о тебе жалели. Когда ты… ну… — говорил Дэрил, и что-то перехватывало ему горло. — Совсем не так, как в прошлый раз. Девчонка эта, Бет, разревелась даже. Из-за тебя ревела, прикинь? А старик ее из Библии про тебя прочел, что-то насчет «отдал душу за други своя».       Мерл, стоя к Дэрилу лицом, в который уже раз пробовал на зуб ржавую железную решетку, и прозрачные глаза его были равнодушны и пусты. Ответить он не мог — и Дэрил мысленно отвечал за него: «Само собой, над покойником чего бы не поплакать? Только я не умер. Сижу здесь, в этой дыре, а они на меня и взглянуть брезгуют. А жалеют, должно быть, какого-то другого Мерла Диксона. Мертвого и удобного».       — А Губернатора я найду, — говорил Дэрил. — Из-под земли достану. И легкой смерти пусть не ждет, это я тебе обещаю.       Мерл, сидя на полу, торопливо и жадно обгладывал тушку енота вместе со шкурой — и совершенно не интересовался Губернатором и его дальнейшей судьбой. Была в этом какая-то жуткая непоправимость. Тот, прежний Мерл мог забыть дружков, родного брата, кого угодно, самого себя забыть — но врагов своих не забывал никогда. Мог все чувства потерять, одно за другим — но не утратил бы ненависти.       Но Дэрил продолжал верить. Вопреки здравому смыслу, опыту, вопреки собственному омерзению от запаха тухлого мяса, от бессмысленного серого лица с идиотически отвисшей челюстью… вопреки всему.       Мерл всегда возвращается. Много лет назад, корчась на полу под ударами пьяного отца, маленький Дэрил помнил: рано или поздно брат вернется и его защитит. И Мерл не подводил. Возвращался всегда — пусть и намного позже, чем следовало бы. Из армии, из тюряги, из белой горячки, из наркотического дурмана. Вернулся после истории в Атланте — год спустя, когда Дэрил уже потерял надежду. И даже после смерти — вернулся. Вышел навстречу из леса, загребая ногами палые листья; и у Дэрила не хватило духу его убить.       Никому не под силу убить Мерла, кроме самого Мерла. А он умирать не хотел — в тот день Дэрил понял это по следам. Мерл пытался уйти. А когда его засекли — отбивался до последнего. Он хотел жить.       Значит, однажды вернется.       Так шли дни за днями, пока не наступила зима.       Земля покрылась инеем, за подвальным окном нехотя занялось серенькое зимнее утро; и в этом холодном бесцветном свете, сочащемся сквозь решетку, Дэрил вдруг опомнился и ясно увидел свое положение.       «На краю безумия?» Нет у безумия никакого края; а если и был, Дэрил давным-давно сиганул с него вниз головой.       И теперь только вопрос времени, когда он начнет кормить Мерла человечиной. Или схватит автомат и положит на хрен всю группу в ответ на очередной опасливо-жалостливый взгляд.       Надо с этим заканчивать.       Дэрил подошел к решетке. Мерл, сидевший в дальнем углу, вздернул голову и негромко зарычал — не по-звериному, а так, словно что-то клокотало у него в груди.       Я же просто его мучаю, думал Дэрил. Он не понимает, что происходит. Сидит здесь взаперти. Ему тесно, душно. Кишки выворачивает от голода. Должно быть, еще и все время больно. Когда гниешь — это ведь больно, так? От гангрены люди криком кричат: а у него такая «гангрена» везде, и внутри, и снаружи. Зря только мучаю и его, и себя. И всю группу ставлю под угрозу — удивительно, что Рик до сих пор это терпит. Пора кончать.       Он сжал в руке нож и осторожно отпер решетку.       Мерл неуверенно поднялся на ноги, сделал шаг к нему. Остановился. Покрутил башкой, настороженно, по-звериному принюхиваясь.       Дэрил шагнул вперед и прикрыл за собой дверь.       Мерл чуял запах человеческого мяса, но нападать не спешил: стоял, оскалившись и раздувая ноздри, уставив на Дэрила прозрачные глаза. Сейчас взгляд его не выглядел бессмысленным: он смотрел внимательно и настороженно, словно пытаясь понять, что нужно от него живому человеку.       Он знает, что я хочу сделать, понял Дэрил. То есть не знает, конечно, но чувствует. Мозгов у него не осталось, но инстинкты, чутье, что-то такое — это-то работает.       Он осторожно двинулся вперед. Расслабляться не стоило: ему уже приходилось убеждаться, что Мерл умеет двигаться очень быстро — даже сейчас.       Левой рукой схватить за ухо, правой нож под челюсть — и все будет кончено.       Мерл шагнул ему навстречу и остановился, ссутулившись и исподлобья вглядываясь ему в лицо.       «Пусть нападет, — думал Дэрил, выставив перед собой нож. — Пусть только бросится на меня — и тогда…»       Должно быть, полная минута прошла или даже две, прежде чем Дэрил понял: Мерл на него не бросится. По крайней мере, прямо сейчас. И еще одно понял ясно: не смог тогда в лесу — и теперь не сможет.       «Слабак ты, Дэрилина!» — сказал бы тот, прежний Мерл. И был бы, конечно, прав.       А нынешний Мерл просто стоял, покачиваясь, словно под мухой, и пялился на Дэрила так, словно решал какую-то офигенно сложную задачу.       Не оборачиваясь, не отводя взгляда от Мерла, чтобы его не спугнуть, Дэрил отвел левую руку назад, нащупал висячий замок на решетке и щелкнул им, запирая дверь изнутри. Щелчок прозвучал в тишине, словно выстрел; Мерл дернулся — вздрогнул и Дэрил, инстинктивно готовясь к нападению, но Мерл не тронулся с места.       Вот так, сказал себе Дэрил. Теперь, по крайней мере, никто из нас не причинит вреда группе. Ни он, ни я.       Он разжал руку, и нож со звоном упал на бетонный пол.       Вот и все.       Он точно свихнулся, больше никаких сомнений. Эта мысль вяло трепыхалась где-то на краю сознания; но ее заглушало мощное чувство, с которым невозможно было спорить — чувство абсолютной правильности происходящего. Наконец Дэрил делает то, что нужно! На этот раз брат ушел так далеко, что не может вернуться сам: значит, остается пойти за ним. Спуститься к нему — туда, где тьма, смрад и вечный голод. И, если не в человеческих силах его оттуда вытащить — просто остаться рядом.       Дэрил прижался спиной к решетке и закрыл глаза.       Он услышал приближающиеся шаги — неровные, спотыкающиеся. Что-то мягко толкнуло его в плечо, и в лицо ударила вонь гнилого мяса.       Давай же, думал Дэрил. Кусай. Жри, сволочь, если от этого тебе станет легче. Если это все, что я могу для тебя сделать — жри!       Тяжелая рука легла ему на плечо.       — Дэ-э-эрил… Брат… — произнес над головой хриплый, скрежещущий, словно заржавевший от долгого молчания голос.