Игра в верёвочку

Солнце стояло высоко в небе, но было скрыто плотной пеленой облаков. Сероватый свет сочился сквозь небольшое окошко, худо-бедно освещая темную комнатку. Вэриан, лежащий на своей койке, перевернулся с одного бока на другой, тяжело вздохнув. Уже около недели с лишним (хоть мальчишке и казалось, что прошла целая вечность) он сидел в заточении. Небольшая с тусклым освещением камера, деревянная койка в углу, графин с водой да остатки скудного обеда на стареньком столике — всё это в очередной раз встало перед взором подростка, когда он открыл глаза, и от этой картины у него неприятно засосало под ложечкой. Тюрьма. Ни одно место не вызывало в его жизни такую гамму эмоций. Сперва, когда стража только-только привезла его сюда, он бесновался, плевался и сразу же возненавидел своё новое место пребывания, даже не удостоив его вниманием. Изо дня в день мальчик слонялся по камере, лелея и холя одно лишь понятие — ненависть. Он ненавидел всех: стражу в тюрьме, жителей Короны, гвардейцев в замке, обитателей в нём же и главное — принцессу Рапунцель. Весь мир казался ему несправедливо жестоким, и ему хотелось отвечать такой же жестокостью. Однако затем, оказавшись и пробыв в полной изоляции пару суток, Вэриан постепенно остыл и осознал, что всеобъемлющий гнев начал сменяться ледяным чувством страха и тоски. Всё чаще парнишка начал возвращаться мыслями в тот страшный день, когда его план мести рухнул, приведя сюда, и, открывая по утрам глаза и видя перед собой темную комнатку, он задавался вопросом: — Что же я здесь делаю? Он вспоминал всё, что натворил, и до его опустошенного, избитого сознания вдруг начало доходить ещё одно чувство, забытое им в последние дни — чувство вины. — Я безнадёжен, — думал он, лежа на койке и глядя в серый потолок, — и я поступил ужасно. Но почему никто не слышал меня, когда я просил о помощи? Почему они услышали меня лишь тогда, когда я разъярился? Они отвернулись, и что же я должен был делать? Вэриан без конца пытался разобраться в этом путаном комке мыслей и эмоций, утешал себя тем, что у него не было другого выхода, но чувство стыда все равно не уходило. Он стал монстром. Но из-за кого? Рапунцель — это она во всём виновата! Со смесью стыда и отчаяния он все равно не переставал ненавидеть, но уже одного человека — принцессу. Алхимик снова поменял бок, и под рукой у вдруг засуетилось что-то теплое и пушистое. Мальчик поднял руку и ласково провел пальцами по густой шерсти енота. — Ох, Радигер, — зверек поднял на него свои черные глаза-бусинки, и Вэриан тихонько улыбнулся ему, — спасибо, что хоть ты остаешься со мной, а то, ей-богу, я бы тут рехнулся. Он уткнулся носом в его темную, пахнущую пылью шерсть, и в груди у него что-то жалостливо трепыхнулось. Какой отрадой была мысль о том, что хоть кто-то не оставил тебя в данной ситуации, что есть на этом свете душа, преданная, любящая тебя, и эта душа будет с тобой до конца, каков бы не был путь отсюда — хоть на свободу, хоть на эшафот. В сердце Вэриана трепыхалась благодарность. Мальчик не знал, сколько он так пролежал — десять минут, полчаса, час. Возможно, он и вовсе задремал, усыпленный теплом друга под боком, но отдаленный удар железной двери о свои петли и чьи-то неумолимо приближающиеся шаги заставили его резко вскочить. Енот тихонько пискнул, засуетившись под рукой хозяина, настороженность и волнение которого тут же переползли на зверька. Он непонимающе уставился на мальчишку, но тот не отрывал затравленного взгляда от дверной решетки, и в глазах его плясали отблески огня, горящего над факелами за пределами комнаты. Сердце почему-то бешено заколотилось, словно, задремав, юноша увидел нечто ужасное и пугающее, однако во сне его окутывала полная темнота, так напоминающая густой мрак камеры, когда за окном стоит ночь. А, может быть, именно эта темнота, сплошь и рядом окружающая как наяву, так теперь и во сне, страшила его. Шаги раздались совсем рядом, и в следующее мгновение, поблескивая своими вычищенными золотыми доспехами, за решеткой появился гвардеец. Встав по стойке смирно, как ему приказывала работа, он отчеканил своим раскатистым басом: — Мистер, её Святейшество, сама принцесса Рапунцель, желает вас навестить. Вэриан почувствовал, что и без того беспокойное сердце сейчас выпрыгнет из груди. Диафрагму сдавило, отчего весь кислород словно выдавило из легких, и парень попытался прерывисто вздохнуть, ловя ртом сырой холодный воздух. — Ч-что? Рапунцель? — Так точно, мистер. Вэриан вскочил со своей койки, растеряно застыв посреди камеры. Принцесса пришла навестить его? С чего же это? Он во все глаза пялился на ожидающего ответа гвардейца, а мысли беспорядочным вихрем носились в голове. И вдруг, перекрывая все эмоции, вопросы и собственные ответы на них, в душе его поднялось неотвратимое чувство ярости и досады. Непроизвольно сжав кулаки и отвернувшись от двери, мальчишка процедил: — Я не желаю никого видеть. — Но это не кто-то, а сама принцесса, мистер. — Ох, простите, я не расслышал, видимо. Если бы обычный человек пришел, я бы не захотел видеть его, ну а если принцесса, так это в корне меняет дело! Я сразу передумал. Гвардеец промолчал, и Вэриан добавил, повернувшись к нему спиной: — Что ей нужно? — Право, не знаю. Услышите сами. Мальчику болезненно не хотелось смотреть в лицо гвардейцу; в последнее время он вообще не хотел видеть людей, и потому упорно разглядывал серую гладь стены перед собой. А Рапунцель… Её он тем паче не хотел встречать. С чего это вспомнила о каком-то там хиляке Вэриане? Зачем она пришла? Пусть катится отсюда. Однако, постояв пару секунд наедине со своими мыслями и раздумьями, Вэриан понял, что к всепоглощающему чувству ненависти примешивается толика любопытства. Действительно, зачем? Что ж, можно послушать, что она ему скажет. — Ладно. Пусть заходит, — чуть погодя, проговорил он с тихим вздохом, однако взгляда от стены перед собой не оторвал. Гвардеец на пол минуты удалился, и наступила полная тишина, давящая на уши, пробирающая до мурашек. Вэриан давно привык к ней, ведь большую часть времени ему приходилось пребывать в ее зловещем молчаливом пении (камера мальчика по приказу короля была изолирована от других преступников, и большую часть времени коридоры пребывали в полном молчании, лишь изредка его прерывал скрежет и стук какой-нибудь двери в отдалении или же шаги охранников, патрулирующих этаж и проверяющих заключенного), но сейчас почему-то она показалась ему невыносимо мучительной. Легкие шажки эхом раздались в коридоре, и возле его камеры замолкли. Тишина восстановилась. А затем… — Привет, Вэриан. Он вздрогнул от своего собственного имени, ведь никто не обращался к нему так последние несколько недель. Так непривычно. Так по-старому. — Как у тебя дела? Вэриан не смел шелохнуться, словно боясь, что это убьет его. И на вопрос ее, секунду помолчав, он горько усмехнулся, а затем проговорил в стену надломленным голосом: — Дела? Ха-ха, да все прекрасно. Кровать такая удобная, и камера...уютная… Я радуюсь жизни! И снова молчание. Спиной он чувствовал, что принцесса не отрывает от него взгляда своих ярко-зеленых глаз. Он помнил эти глаза. В них он с мольбой смотрел, когда пришел в замок за помощью. Она с отказом отвела их в сторону. — Вэриан… — Зачем ты пришла?! Он сорвался на крик, не силясь сдерживать свою злобу, неумолимо закипающую в сердце при звуке этого голоса, развернулся, не в силах больше выносить этого напряжения: пусть он и не желал видеть этого человека, говорить с ним куда проще, чем со стеной. Он должен был взглянуть в эти испуганные глаза, чтобы узнать, что она чувствует, должен был посмотреть на ее ослаблено опущенные плечи, должен посмотреть на то, как чередуются на ее лице страх, горечь, отчаяние и… Раскаяние? Не уж-то? Не скрывая своей неприязни, он исподлобья уставился на принцессу. — Я… Я просто хотела поговорить. Навестить тебя…  — О, какая честь! Навестила? Молодец, можешь идти, заниматься своими делами. Спой песенки, порисуй, обещание кому-нибудь дай. Рапунцель вздрогнула и чуть поежилась, словно мальчик попытался ударить ее. — Вэриан, пожалуйста, не надо… — Что не надо? — Так язвить и злиться. Он с презрением посмотрел на нее, стараясь вложить в этот взгляд максимальную небрежность и непринужденность, однако слишком влажно блестели его светлые голубые глаза, слишком напряженным было лицо, а когда он заговорил, пытаясь безразлично-лениво цедить слова, голос его предательски вздрогнул: — А что-о я должен делать? Принять тебя с распростертыми объятиями? Мило беседовать? Я не хочу тебя видеть. Не давая ей шанса ответить и явно давая понять, что слова его есть истинная правда, он с силой развернулся и прошествовал к своей койке, где, испуганно сжавшись в пушистый серый комочек, сидел Радигер. Руки с силой сжали худые колени, когда парнишка уселся рядом со своим товарищем, опустив взгляд на свои скрюченные пальцы. Рапунцель продолжала стоять в дверях, вырисовываясь темным силуэтом на фоне стены, и волосы ее чуть светились золотом в мягком освещении. Она напряженно не отводила глаз от сидящего, но он не желал поднимать головы. Он хотел, чтобы она убралась прочь. Навестить пришла… Как мило! «Так что же ты не пришла навестить меня тогда, после метели? Тогда, когда я нуждался в этом куда больше…» — Мальчик болезненно сжал зубы, когда картины того ужасного дня всплыли в его сознании, такие яркие, отчетливые, навязчивые. Ему вдруг захотелось высказать Рапунцель все, что он думает, накричать на нее, отдаться эмоциям, выплеснуть все то, что он держал в себе с того самого момента, как лишился отца. По ее вине. Она должна знать, должна слышать, что виновата! Но не успел он открыть и рта открыть, как дрожащий голосок, словно дребезжащий звон колокольчика на бегущих санях, прорезал тишину и врезался в уши юного алхимика, почему-то заставив его замолчать:  — Вэриан. Я знаю, что у тебя есть все причины ненавидеть меня. Я действительно виновата. И сейчас, когда мы уже натворили делов, мне остается сделать в первую очередь одно, — она запнулась, словно в горле у нее стоял ком, мешающий говорить, — извиниться перед тобой. Вэриан слегка приподнял голову, переведя взгляд со своих рук на пол, скользнул по серому камню стены и зыркнул на принцессу. Ее слова заставили что-то внутри болезненно сжаться, и он снова отвернулся, гневно подумав: «Да на что мне теперь твои извинения?» — Я знаю, что говорю это с большим опозданием, — словно прочитав его мысли, она тихонько продолжила, — Мне стоило поговорить с тобой раньше. Но я растерялась. Я просто не знала, как себя вести, а потом все словно было упущено и… Ох, Вэриан, я очень перед тобой провинилась, но я надеюсь, что все еще можно вернуть. Больно терять такого друга, как ты. — Мы не друзья! — Шикнул Вэриан, болезненно поморщившись. — Как выяснилось. — Но, возможно, мы можем попытаться все наладить? В этот момент ярость накрыла Вэриана с головой. Все наладить?! Она так легко об этом говорит! Так же легко, как дает обещания. Он рывком выпрямился и крикнул, уже не пытаясь сдерживаться: — Рапунцель, ты разве не понимаешь?! Ты думаешь, я могу простить человека, из-за которого в один миг потерял всё? Я… Я… Я так нуждался в чьей-либо поддержке, когда камни захватили отца! Я так боялся, и меня не покидала мысль о том, что это моя вина! Моя глупость и упрямство погубили его, но у этой глупости были благие намерения. Я лишь хотел помочь, а чем все обернулось?! Голос Вэриана задрожал, и мысли, слишком долго терзавшие его сознание, уже не могли остановить свой выход наружу. Столько недель он таил это в душе, столько часов засыпал с этими словами в голове. Хватит! Он должен был высказаться. Не в силах усидеть на месте, юноша вскочил, и, не отдавая отчета своим действиям, принялся ровными шагами нарезать круги по комнате, поднимая в воздух тяжелые клубы пыли с пола и говоря, говоря, говоря: — По сей день корю себя, но тогда я, глупец, надеялся, что хоть кто-то окажет мне поддержку, а выяснялось, что я один. Я никому не был нужен. Что я должен был чувствовать, когда мой единственный родной человек оказался в заточении, а друзья отказались мне помочь, просто отвернувшись, а потом позабыв? Я потерялся. Я ощущал, что готов сдаться, но притом не сдавался, выжимая из себя все силы. И я хотел мстить, потому все произошедшее… Это… Это было несправедливо! Я хотел справедливости — на предательство ответил предательством, за страдания хотел заставить других страдать. Мои благие намерения обернулись страшными, — на этих словах голос его задрожал пуще прежнего, — страшными последствиями, но те, кто мог мне помочь, ничего не сделали. Так почему у них должен быть хэппи энд, если они виноваты?! Он замолчал, чувствуя, что кровь, гонимая бешено бьющимся сердцем, стучит и пульсирует в висках. Руки похолодели, и их била такая дрожь, что, дай бедняге в миску воды, он бы расплескал жидкость вокруг, всю до единой капли. Принцесса молча слушала, и лицо ее с каждой секундой становилось все более жалостливым и смущенным. Глаза испуганно поглядывали на ходящую фигуру, пальцы нервно сжимали складки платья. А когда Вэриан вдруг замолчал, застыв посреди камеры, она чуть помедлила, будто бы обдумывая каждое будущее слово, затем заговорила, но все это зазвучало так жалобно и растеряно, что юноше показалось, что она сейчас возьмет да расплачется. — Это не ты говоришь. И всё то, что ты сотворил, на тебя не похоже. Это не ты, Вэриан. — Ты пришла меня перевоспитывать? Надеешься вернуть меня старого? Да ничего у те… — Да, надеюсь, — перебив его, воскликнула Рапунцель, и голос ее вдруг зазвучал громче и уверенней, так, что мальчик даже слегка опешил, — посмотри на себя. Ты ослеплен своей болью, и я понимаю, что это неспроста. Я понимаю, что тебя это действительно сломило. Но ты стал творить поистине ужасные вещи! И неужели ты никогда не задумывался о том, в кого превращаешься? Неужели тебе не было стыдно за всю боль и страдания, что ты пытался причинить? Вэриан застыл и почувствовал, что при этих словах внутри у него что-то оборвалось, образовав глубокую пустоту, которая затем начала, словно лунка, наполняться леденящими душу эмоциями — страхом, обидой, жгучим стыдом, отчаянием, горечью. Ненависть к Рапунцель вдруг затмилась и угасла, а на смену ей пришло второе чувство — тоже ненависть, но к самому себе. Его действительно не понимают. В глазах людей он теперь преступник, опасный, аморальный, бесчувственный. Но… Если бы они знали, сколько противоречий было в этой лохматой головёнке, когда в своих руках он держал хрупкое сплетение лепестков волшебного цветка, сколько сомнений было, когда он решил похитить королеву в качестве приманки, сколько неоднозначных мыслей о зелье правды для королевской гвардии. Он постоянно сомневался в своих действиях, но все-таки потихоньку двигался вперед, и с каждым шагом осознавал, что по-другому все равно не выйдет — больше вариантов нет. Однако зачастую, отстраняясь от бесконечных чертежей и планов, он все равно сидел и думал о том, что творит. Мысли не давали покоя, в конечном итоге заставляя мальчика со злобой сжимать зубы и обессилено утыкаться лицом в густой мех Рудигера, в поисках хоть малейшего утешения. Он боялся, что сойдет с ума, и под конец весь этот хаос в голове действительно затмил его рассудок. Все навалившееся подкосило, и он перестал думать о морали. Он просто действовал. Аффект — опасная штука. Но стоило оказаться в тюрьме, как шквал самообвиняющих мыслей вернулся, заставляя его стыдиться, винить и ругать себя. Если бы кто-то знал… — Вы все действительно не понимаете… — процедил мальчик, злобно скривившись. Он уже открыл рот, чтобы продолжить свою мысль, но Рапунцель неожиданно произнесла фразу, ошпарившую его не хуже химических ожогов, которые он не раз получал, проливая едкие соединения на открытые участки кожи: — Ты всегда так хотел, чтобы отец гордился тобой, но разве он гордился бы тобой таким? Ты хоть представляешь, что бы он чувствовал? Вэриан задохнулся. Мир вокруг будто бы колыхнулся, подернутый легкой дымкой. Отец… Перед глазами в очередной раз встал образ, который мальчик так страшился видеть перед собой, образ, упорно засевший в его сознании: стекло янтаря, а внутри искаженный похожий на тень силуэт. Он знал, что отец теперь бы никогда не стал им гордиться. Сердце болезненно сжалось, а глаза вдруг защипало, отчего пришлось зажмуриться и с силой сжать зубы: мальчик не хотел, чтобы слезы заструились по его щекам. — Зачем… Зачем ты говоришь об этом? Ты думаешь, что я не понимаю?! Да я до сих пор не могу смириться с мыслью о том, что я подвожу его! Он с ненавистью оглядел Рапунцель с ног до головы и, пятясь, отошел в глубину камеры, почти к самой стене. — Ты просто издеваешься! — Вэриан, я не… Алхимик в ярости отвернулся, стараясь не слушать принцессу. Она, сконфузившись, замолчала, и наступила напряженная давящая тишина, которой Вэриан, однако, непроизвольно обрадовался. Он не хотел продолжать разговор, как не хотел показывать своих слез, все еще застилающих глаза. Тут раздался тихий металлический звон — принцесса что-то держала в руках. С этим звуком паренек был давно знаком и свыкся, как с чем-то должным в этом гиблом месте — в руке Рапунцель тяжело звякала связка ключей. — Я могу войти? Стража дала мне ключи. Вэриан ничего не ответил, чувствуя, что в горле его встал ком, мешающий говорить. Он молчал, широко раскрытыми глазами глядя вперед. Сжимаемые зубы уже болели. Ключ заскрежетал о замочную скважину, затем последовали щелчок с монотонным скрипом двери, и алхимик слегка повернул голову, через плечо следя за вошедшей. — На твоем месте я бы убрался отсюда. — Вэриан, пожалуйста… Ты не злодей, и сейчас я убеждаюсь в этом. Разве черствое сердце ранили бы мои слова? Черная тень падала на лицо мальчика, почти полностью скрывая его, лишь светлые, влажно блестящие глаза вырисовывались на темном фоне. Он презрительно скривился: — Ты правда так думаешь? Не обманывай себя, Рапунцель. Все вокруг считают меня монстром, и, боюсь, что я таковым действительно становлюсь. Да, я знаю это! На серо-зеленую рубашку с подбородка упало несколько капель — по щекам мальчика все-таки побежали слезы, которые он тщетно пытался сдержать. — Ты… Ты не монстр, Вэриан. Ты просто… растерявшийся испуганный ребенок. На худенькое вздрагивающее от слез плечо легла ладонь, и от этого прикосновения вдоль позвоночника побежал обжигающий холод. Дыхание сперло. Мальчик не чувствовал такого тепла с момента, как потерял отца. Люди были далеки от него, а попав в тюрьму, слоняясь от одной холодной стены к другой по промерзшему полу, засыпая на ледяной койке, прислоняясь к холодным решеткам, он и вовсе забыл, какими бывают человеческие прикосновения. Вэриан сдавленно выдохнул, и из груди его вдруг вырвались тихие рыдания, которые он тут же попытался обуздать, снова сжав челюсти. Принцесса робко погладила его по плечу, но тот так стремительно отстранился, что впечатался в стену сбоку. Рапунцель испуганно вытаращила на него свои и без того большие глаза, так и застыв с поднятой рукой. Мальчишка неловко потер свою ушибленную голову и прислонился к холодной стене, невидящим взглядом уперевшись в пространство. — Я добрый? Отзывчивый? Великодушный? — Тихо зашептал он, обращаясь скорее к самому себе, нежели к Рапунцель — принцесса с трудом различала его слова, и ей пришлось подойти поближе, чтобы слышать его. — Мне хотелось бы в это верить. Ты даже не представляешь, как бы мне хотелось всё вернуть. — Так давай попытаемся сделать это. Вэриан обессилено оперся спиной о каменную поверхность, чувствуя, что в голове снова начинает вращаться пурга из мыслей и эмоций. Он снова терялся. Совсем недавно так злившийся на Рапунцель, алхимик и сейчас продолжал с презрением думать о ней, ведь обида и злоба так глубоко впились в его разум и сердце, что отречься от них он не мог. Не так быстро. Ее вина никуда не ушла. И ее слова о том, что он переступит через случившееся… Они заставляли его разрываться. Рапунцель вообразила, будто он может простить её и забыть обо всем произошедшем, и это его безумно раздражало, но с другой стороны, в груди что-то начинало взволнованно трепетать, когда он думал о том, что с этим высказыванием идет осознание того, что он — не чудовище. Она до сих пор надеется вернуть прежнего добродушного алхимика, и, что скрывать, сам Вэриан всей душой жаждал вернуть своё прежнее «я». Он не мог не признать, что устал от своей ненависти. Ему хотелось бы простить её… — Ты, думаешь, я не преступник? — К-конечно, нет! Я знаю, что мы сможем всё исправить, если ты постараешься простить. Вэриан вздохнул, сдвинув на переносице брови и чуть сощурив глаза. Он всей душой желал, чтобы всё было по-старому. Никакой ненависти, жажды мести, обиды и разочарования… Рапунцель говорит, как будто все элементарно. Простить её? Вэриан сжал ладони в кулаки. А что, если действительно попытаться начать все сначала? Столько ночей он не спал, глядя в потолок и воображая, как будут страдать все виновники, просчитывал наперед все возможные планы отмщения. И каждый раз душу его терзали сомнения. Он хотел отречься от своих обид, без устали рвущих его нервы и будоражащих сознание; хотел бы все забыть, но не мог, сам же убеждая себя в обратном. Внутренние противоречия не давали покоя, боль и страх были сильнее здравого смысла и обычно одерживали победу. Никто не уверял его в том, что он сможет простить несправедливость, а в нём самом уже не осталось сил для этих убеждений. Мальчик вскинул голову на принцессу. Возможно, стоит попытаться. Он не забудет, как она отвернулась от него, не забудет её халатности, но ведь можно постараться начать всё по новой, забыв о своей мести. — Я тоже хотел бы всё вернуть, Рапунцель, — проговорил он после долгого внутреннего монолога. — Вот только есть одно «но». Девушка вопросительно подняла брови, и парень горько усмехнулся, глядя на это по-детски наивное личико. — Ты говоришь, что я должен простить тебя, — он помедлил, нервно сглотнув, — я не смогу сделать этого так быстро, но я постараюсь смотреть на вещи по-новому. Однако… Мы теперь не друзья. — Но… — Вот именно, Рапунцель, одно большое «но». Мы не сможем быть прежними друзьями не только потому, что я не смогу до конца простить тебя, но и потому, что ты должна простить меня. Он не без сожаления посмотрел на остолбеневшую девушку и горько улыбнулся её непонимающему виду. — Но, Вэриан, ведь я не обижаюсь на тебя! — Хах, да, ты права. Не обижаешься, скорее ненавидишь. — Да что ты такое говоришь? Конечно нет! Я… Я расстроена, но ни в коем разе не ненавижу тебя. Ведь… За что? — Ну, я всего лишь пытался убить твою семью, покалечить друзей и заставить тебя страдать. Пустяки! — Он саркастично пожал плечами и усмехнулся. — В любом случае, ты не можешь относиться ко мне, как прежде, как и я не могу относиться так к тебе. Нам обоим понадобится время, чтобы всё вернулось на круги своя. Вэриан подошел к койке, присел, вытянув вперед свои длинные худощавые ноги, и Рапунцель молча подошла к нему. Ее волосы продолжали переливаться легким золотом в полумраке, и юноша, задумчиво рассматривая их, задержался взглядом на нескольких красных ленточках, перевязывающих пряди в разных местах. — Знаешь, это всё, как игра в верёвочку. Когда ты один, ты не можешь сплести узор, ведь нужны четыре руки. Первый держит, второй плетет, а друг без друга ничего не выйдет. Отец в детстве показал мне это дело, — голос его дрогнул, — я держал веревочку, а он плёл, и получались самые разнообразные узоры. Я потом долго сидел, держал веревочку, да ума не хватило: один так ничего сплести и не смог. — В таком случае, на этот раз я помогу тебе вести игру. Мы оба натворили дел, Вэриан, и оба должны переменить мнение друг о друге. Если ты хочешь услышать это, я не таю на тебя обиды. Она вытянула одну красную ленту из своих волос и с улыбкой протянула ее Вэриану. Тот взял ее и, чуть подержав на ладонях перед собой, связал два конца в узелок и дернул, чтобы проверить на прочность. Веревочка туго натянулась между ладонями, и мальчик начал с интересом и неким волнением наблюдать, как пальцы Рапунцель проворно поддевают ленту, продевают ее в прорехи и плетут их общий замысловатый узор. Сердце его с каждым мигом начинало биться быстрее, покуда он вспоминал, как сидел с папой у потрескивающего камина в Старой Короне. Мужчина с удивительной ловкостью для его большущих грубых рук оперировал веревочкой, и мальчик, устроившийся у него на коленях, весело смеялся. — Смотри, это — колыбелька для кошки! — Ещё! Сплети что-нибудь ещё, — мальчонка восторженно хлопал в ладоши, глядя, как «колыбелька» исчезает в вихре сплетений и превращается в новый удивительный узор. Вэриан шмыгнул носом и вдруг поймал себя на том, что улыбается. Он понимал, что виноват и знал, что так же виновата Рапунцель, он понимал, что все будет по-новому, но уже по-другому. Рана в душе ещё не затянулась, но сейчас, сидя здесь, рядом с принцессой, он позабыл о той боли, что терзала его на протяжении стольких недель. В душе его, после всех высказанных слов, неприязни и презрения вдруг воцарилось долгожданное облегчение. «Оно послужит толчком к моим дальнейшим действиям,» — говорил себе юноша, наблюдая за витиеватым узором между своих ладоней, их общим узором, перечеркнувшим всё былое. Пора сказать нет своей ненависти. Пусть он и не простил Рапунцель до конца, — обида не скоро утихнет в этом сердце — но он попытается забыть свои безумства и начать все сначала. Как человек с человеком. Знакомый со знакомым. Когда все гнетущие мысли были высказаны, а их дальнейшее появление уже не так грозило, Вэриан почувствовал, что с плеч его свалился гигантский давящий камень, столько дней прижимающий его к земле и перекрывающий ему кислород. Наконец-то. Мальчишка поднял глаза на Рапунцель и, удивляясь тому, что говорит это без язвительной насмешки, но с благодарностью прошептал: — Спасибо.