Не было печали...

За месяц после возвращения из Петербурга Штольман получил три письма — одно от Александра и два от Павла. Все письма пришли в обычных конвертах, без княжеских гербов. Но на бумаге Ливенов. По-видимому, Павел попросил Александра не привлекать внимание к Штольману конвертами с княжескими вензелями. Александр писал о том, что был несказанно рад тому, что, как оказалось, Павел знал все сам и смог встретиться с Яковом Платоновичем. И был счастлив, что у него появился новый родственник, и даже не один, а два — если считать Анну Викторовну. Сам он в свободное время занялся разбором архивов князя и уже нашел в его бумагах пару записей об Якове, и снова о том, как князь приходил тайком посмотреть на своего внебрачного сына. Павел также продолжил разбирать бумаги Дмитрия и обнаружил интересные заметки, которые касались отношений Якова с Лизой. Как выяснилось, одной из причин того, почему Дмитрий Александрович решил прекратить отношения Лизы и Якова было то, что они стали все больше привязываться к друг другу, и он решил, что будет лучше, если они расстанутся до того, как взаимная симпатия перейдет в нечто большее. Нет, он не ревновал жену, у него не было для этого оснований. Он был к ней равнодушен и к тому же сам нашел ей любовника. Просто он думал, что потом, если между ними начнут зарождаться более серьезные чувства, им будет расстаться еще тяжелее. Естественно, Елизавета не могла иметь длительных отношений с Яковом, это было попросту невозможно хотя бы из-за того, что она должна была по крайней мере для посторонних выглядеть женой князя и жить вместе с ним. Князь большую часть времени проводил в имениях, и княгиня, естественно, жила с ним. Три месяца в Петербурге — было больше, чем он мог себе позволить. Второе письмо, которое пришло буквально через пару дней после первого, было очень коротким. «Яков, по-видимому, в конце жизни Дмитрий решил написать что-то вроде мемуаров. Я нашел в оставленных им мне бумагах несколько разрозненных записей о его воспоминаниях о событиях в его жизни. Одно такое воспоминание — о нем и Катеньке. Я решил немедля послать его тебе. Павел» «Моя единственная любовь в жизни пришла откуда я ее совсем не ждал… Отец отправил меня в одно из наших имений. Как оказалось, у одних из соседей тогда жила моя троюродная сестра со стороны матери Екатерина Ридигер, которой я никогда до этого не видел. На правах родственника, хотя и дальнего, я был обязан нанести визит. Родственники со стороны Ридигеров были в основном холодными чопорными людьми, с которыми не хотелось поддерживать никаких отношений. Впрочем, как и им с нами. Но я был обязан нанести визит вежливости. Где были ее родные в тот момент, когда я приехал, мне не известно, но Катя была одна. В гостиную вышла небольшого роста хрупкая русоволосая девушка с опущенной головой. Она сделала передо мной книксен: „Ваше Сиятельство“ и только потом подняла ко мне свое лицо — на меня смотрели ясные голубые глаза, полные грусти. Я в них утонул, раз и навсегда. В свои девятнадцать лет Катя выглядела совсем юной. Юной и совершенно невинной. В ней не было ничего от дам света и полусвета, с которыми у меня были многочисленные романы и связи. Юная, застенчивая, красивая — как нежный весенний цветок… — Екатерина Владимировна, я — Ваш троюродный брат Дмитрий Ливен, — представился я, чтоб как-то начать разговор. - Я знаю, Ваше Сиятельство. Мне об этом сказали. До этого я и не подозревала, что у меня есть такие родственники. Я рада, что Вы приехали навестить меня, — она посмотрела на меня с теплой робкой улыбкой, от которой у меня по телу пробежали мурашки… от волнения… Я стою перед барышней, почти ребенком, и волнуюсь? Отчего? Я не мог понять причины своего волнения… Я не мог уснуть той ночью. У меня перед глазами стояла… Екатерина Владимировна, Катя… Я выждал в мучениях один день, но не смог больше. Я поехал в имение соседей снова. Только чтоб повидать Катю. Она была рада меня видеть. Видимо, ее жизнь с родственниками была не такой счастливой, если визит незнакомого троюродного брата был для нее радостью. С этого дня я зачастил в их имение. Я проводил с ней все больше времени, я приезжал по нескольку раз в неделю, чтоб побыть с ней хотя бы в присутствии ее двоюродных дядьки и тетки, если не получалось побыть наедине. Я до сих пор не знаю, или они тогда ничего не замечали и считали мой интерес к их племяннице проявлением своего рода опеки с моей стороны по отношению к юной родственнице… Или в душе надеялись на что-то… Прошла пара месяцев со дня нашего знакомства. Катя по-прежнему была робкой, но уже не смущалась так сильно, когда я приглашал ее прогуляться вместе. От ее улыбок у меня начинало биться сердце… Ее присутствие волновало… Мне хотелось прикоснуться к ней, провести рукой по волосам и лицу, поцеловать ее… Но разве я мог себе это позволить? Однажды, когда мы гуляли в саду, я увидел в ее волосах божью коровку, моя рука сама потянулась убрать ее… Моя рука коснулась ее волос, убрала жучка и невольно скользнула вниз. Я провел рукой по ее щеке… Она не отвела моей руки и ничего не сказала. Она молча смотрела на меня, и в ее глазах я видел смущение… и поощрение? Я приобнял ее и нежно, чуть касаясь, поцеловал… От этого легкого поцелуя у меня словно земля разверзлась под ногами… Я посмотрел на Катю и увидел в ее глазах то, что только что испытал сам… На этот раз я поцеловал ее легко, но более чувственно… Катя откликнулась на мой поцелуй… И снова у меня было чувство, что меня куда-то уносит… От легкого, можно сказать невинного поцелуя?? Да что же со мной такое??? К чему были эти вопросы, если я и так знал на них ответ. Я влюбился. По-настоящему влюбился впервые за мои двадцать девять лет… И я не знал, что делать… Нет, я, естественно, знал, что делать с женщиной, я не знал, что делать в такой ситуации. И я, взрослый мужчина, переложил ответственность за свой поступок на юную девушку. — Катя, если Вы сейчас скажете нет, я никогда ничего больше себе не позволю. Это будет первый и единственный раз. — Дмитрий Александрович, Вы же сами знаете, что я не могу сказать Вам нет, — чуть слышно сказала Катя, глядя мне прямо в глаза. Я склонился над ней и накрыл ее губы своими. Я вложил в свой поцелуй все свои чувства — но не страсть, как обычно, а неизвестную мне доселе нежность, которая затопила мое сердце… — Дмитрий Александрович… — Катя, я для тебя больше не Дмитрий Александрович. Я для тебя Дмитрий. Или Митя. Как тебе больше нравится, — я знал, что обратного пути, чтоб снова стать для нее Дмитрием Александровичем, уже нет.» Когда Штольман закончил читать воспоминания Дмитрия, его разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, он видел, что у Дмитрия были искренние чувства по отношению к Кате. С другой — уже тогда в начале он повел себя с Катей не так, как подобало настоящему мужчине. Он предложил ей решить, будут ли между ними какие-то отношения. А что могла еще ответить неопытная девушка после ее первого в жизни поцелуя, подаренного ей мужчиной, в которого она, судя по всему, тоже была влюблена? Понимала ли тогда Катя, что невинные поцелуи — это только начало? Что у них с Дмитрием могло зайти все гораздо дальше? И совсем не обязательно после свадебных колоколов. Письма новых родственников было единственным, что напоминало им с Анной о новом положении Штольмана в качестве незаконного сына князя. Они с Анной больше не обсуждали это с того вечера, как вернулись из Петербурга. Как и сказал Яков Платонович, он по-прежнему был для Анны ее мужем Яковом, а на службе — начальником сыскного отделения Штольманом. Штольман был рад, что все было так тихо и спокойно. Однажды днем к Анне зашел отец, который по делам был совсем рядом. Он принес Анне книгу, которую она просила. Он хотел положить книгу на стол, но застыл с ней в руке… На столе лежало кольцо, которого у Анны он до этого не видел. — Анна, что это такое? — показал Виктор Миронов на кольцо. «Вот разиня! Как я могла оставить его на виду?!» — Кольцо, — сказала очевидное Анна. — Я вижу, что кольцо. Откуда оно у тебя? — От Якова, — честно сказала она. — Он подарил. — А откуда у Штольмана это кольцо? Ты знаешь, сколько такое кольцо может стоить? Пол-Затонска, наверное. А у Штольмана ни гроша за душой. Где он его взял? — Папа, ну не украл же он его! Это — его кольцо. — Анна! Я тебя еще раз спрашиваю, откуда у него это кольцо! — От отца. — Анна, не говори глупости! Откуда у его отца может быть кольцо с вензелем. Штольман, что — граф? Анна устала от препирательств. — Его отец — не Штольман. Его отец — князь. — Анна!! — Ну что, Анна! Его отец — действительно князь, он внебрачный княжеский сын. — Даже если и так, как ты говоришь, во что я слабо верю, у внебрачного сына не может быть фамильного кольца. — Довольно, папа. Если Вы не верите, мне больше нечего Вам сказать. И вообще, это не моя тайна. Если Яков сочтет нужным рассказать Вам, он расскажет. А подозревать человека в чем-либо без оснований на то — по крайней мере, непорядочно. А теперь извините. Мне нехорошо, я хотела бы прилечь. Виктор Иванович ушел. Анна подумала, что она впервые поссорилась с отцом. Из-за мужа. Она весь день была как иголках, пока вечером не вернулся Яков. Он сразу увидел, что с Анной что-то неладно. — Аннушка, что с тобой? Что случилось? — Яша, я все испортила… Прости меня… Это получилось случайно… — промямлила она. — Да в чем же дело? Объясни толком. — Сегодня приходил отец. Я случайно оставила твое кольцо на столе, и он его увидел. Устроил мне допрос, откуда кольцо. Мне пришлось сказать, что кольцо от тебя, а ты получил его от отца… Я знаю, что мы хотели, чтоб в Затонске никто не знал о твоем происхождении. А я не смогла сохранить твою тайну… — Аня, рано или поздно твои родители бы узнали. Возможно, для этого был не столь подходящий момент, но в этом нет трагедии. — Яков, дело не только в этом. Он, похоже, не верит, что ты — сын князя. Более того, мне кажется, что он думает, что кольцо попало к тебе нечестным путем. — Каким же? Что я его украл? Ограбил кого? Присвоил себе улику? — Не знаю… — Я пойду к нему завтра и поговорю с ним. Сегодня уже поздно. Прошу тебя, не беспокойся. Виктор Иванович — человек разумный. Конечно, то, что я — сын князя, ему могло показаться невероятным… — Я тебя одного не отпущу. Я пойду с тобой. На следующий день они пошли к родителям Анны вместе. Марии Тимофеевны дома не было, она ушла к кому-то из своих знакомых. Но Виктор Иванович был дома и, как будто, ждал их. Яков настоял на том, что он поговорит с отцом Анны наедине. Он знал, что Миронов был зол, и что Анне лучше было не присутствовать при их разговоре. — Яков Платонович, что за сказки о своем княжеском происхождении Вы рассказываете моей дочери? Я понимаю, что такое, возможно, произвело бы впечатление на девицу, чтоб затащить ее в постель… Но Анна — уже Ваша жена. К чему такие ухищрения? Штольман понимал негодование тестя. Действительно, такие новости казались даже не сказкой, а фабулой авантюрного романа. Он положил на стол адвоката кольцо и снимок князя. На снимке была надпись «Его Сиятельство князь Дмитрий Александрович Ливен». Виктор Иванович взял карточку и внимательно посмотрел на нее. Его Сиятельство выглядел так, как Штольман мог выглядеть в старости. Но разве это было неопровержимым доказательством родства? — Я — побочный сын его Сиятельства, его бастард — если Вам угодно так меня назвать, — без всякого стеснения сказал Штольман. — И как давно Вам это известно? Вы знали об этом еще до своей женитьбы на Анне и скрыли от нее? — поинтересовался адвокат. — Нет, я узнал об этом только в последнюю поездку в Петербург. Князь умер несколько месяцев тому назад и оставил мне это кольцо и квартиру в столице для нас с Анной. — Про квартиру я, возможно, бы и поверил. Про кольцо — очень сомневаюсь. Даже если Вы — его внебрачный сын, как Вы и говорите, он вряд ли мог оставить Вам фамильное кольцо. — И тем не менее он мне его оставил. Я — его единственный родной сын. У меня от него есть два письма, где он говорит об этом. Виктор Иванович, если Вы хотите, я могу Вам их показать. Хотя это и личные письма, и мне бы не хотелось, чтоб их читал кто-то кроме меня. Меня и Анны — которой я доверяю как самому себе, — он был не против предоставить отцу Анны доказательства, но ему не хотелось, чтоб Миронов узнал о подробностях отношений его матери с князем. Такие вещи он мог доверить только Анне. — Увольте меня от чтения чужих писем. Значит, Вы хотите сказать, что теперь моя дочь — жена княжеского внебрачного сына? — Получается, что так… — Боже, да за что же ей такое? — воскликнул Миронов. — Сначала была женой полицейского, теперь — незаконного княжеского отпрыска… — Поэтому я и не хотел, чтоб в Затонске об этом кто-то знал. Я не хотел сплетен, не хотел, чтоб на меня и Анну показывали пальцем. Не хотел людского непонимания или презрения. Я подал прошение о переводе в Петербург, которое, как я надеюсь, будет удовлетворено в течение нескольких месяцев. Эти несколько месяцев я надеялся прожить в Затонске тихо и спокойно — Почему только в Затонске? Вы что же, собираетесь открыться в Петербурге? — Потому что в Петербурге у меня родственники, которые приняли меня таким, какой я есть. Младший брат князя и его сын. — Вы же сказали, что Вы - единственный сын князя. — Я сказал, что я — его единственный родной сын, поэтому он и оставил мне кольцо. Его законный сын ему не родной, о чем никто не знает кроме него самого. И никто не должен знать, — Штольман ненавидел сам себя, что, чтоб оправдать свое законное владение кольцом Ливенов, ему пришлось раскрыть Миронову чужую тайну. — И как адвокат Вы понимаете, что эта информация строго конфиденциальная. Если эта информация пойдет дальше, я знаю — кто источник ее распространения. И я Вам с уверенностью могу сказать, что Ливены Вас после этого в покое не оставят. У них такие связи, о которых Вы и не подозреваете. Что касается меня, насколько я понял, сам факт того, что я — их незаконный родственник, князей Ливенов нисколько не смущает. После нашего переезда в Петербург это станет известно там рано или поздно. — То есть я Вас правильно понял, что в Петербурге Вы и не собираетесь скрывать, что Вы — внебрачный сын князя? — Мне просто не позволят этого сделать, как бы я этого ни хотел. Мне уже дали понять, что б я был готов к тому, что мое появление в свете в качестве побочного сына князя — лишь дело времени. Но если поползут какие-нибудь слухи и сплетни по Затонску, где Анну знают все, и хуже того, она подвергнется нападкам из-за этого, я буду вынужден отправить ее в Петербург. Сам я снесу что угодно, но не позволю, чтоб через это прошла она. Анна ворвалась в кабинет отца, поскольку подслушивала под дверью: «Я не поеду одна в Петербург! Не поеду без тебя!» — Поедешь! Если будет нужно! — Штольман сгреб со стола Миронова кольцо и снимок князя, крепко подхватил Анну под локоть и буквально силком увел ее из дома родителей. — Я никуда не поеду одна! — Анна, я забочусь о тебе. Если в твоем родном городе будут оскорбления в твой адрес, поедешь. Я не могу уехать отсюда, у меня служба. А ты уедешь. — Не понуждай меня! Я тебе не Лиза! — выпалила Анна. — А вот это, Анна Викторовна, Вы сейчас сказали зря, — произнес обычно вспыльчивый Штольман спокойным ледяным тоном, от которого у Анны мороз пробежал по коже. — Я — Ваш муж, и Вы сделаете так, как я скажу. Яков Платонович проводил Анну домой. — Анна Викторовна, не ждите меня сегодня. Ложитесь спать. У меня много работы в участке, я там проведу всю ночь. — Яков Платоныч… Яша... Штольман ушел не оглянувшись.