На нуле.

Время идёт. Их совместное время. Не зная точно почему, Данте считает дни и месяца до чего-то. До какого-то события, о котором он пока не знает, или знает, но не хочет думать. Он смотрит на Вергилия, когда тот стоит против окна и пьёт свой утренний кофе. Данте считает глоткИ. Считает изредка выкуренные сигареты и перевёрнутые страницы книг. Потом выходит вечером прогуляться к Эспланаде Истбанк и считает свои шаги по пути обратно домой. Считает этажи в лифте (Вергилий предпочитает ступеньки). "Эй, Вёрдж". "Привет". Одно слово. Иногда перед Охотой Вергилий накрепко перевязывает ладони эластичными бинтами, чтобы пальцы теряли чувствительность и силу, немели, не получая притока крови. Он делает это, чтобы научиться контролировать холодное оружие, не прилагая усилий, чтобы Ямато слушалась одного его прикосновения. Ему не всегда везёт, иногда он возвращается раненым, но уже в следующий раз снова бинтует ладони. — Брось это, Вёрдж, вы с Ямато и так неплохо смотритесь вместе, — замечает иногда Данте, лениво переключая каналы и откинувшись на спинку дивана. — Она любит нежность, — усмехается одними углами губ Вергилий, сжимая и разжимая рукоять меча в немеющих пальцах, пытаясь сжать кулак покрепче. Три слова. В этот раз — время ничегонеделания и вечернего приёма пищи. Данте обычно ужинает либо пиццей, либо чем-нибудь из фастфуда, либо это нечто из местного японского ресторанчика. Сегодня в меню — последнее из небогатого выбора. — Может, останешься дома? Я на всякий случай прихватил пару запасных халявных палочек для еды из забегаловки. — Они называются "хаси". Я тебе уже говорил. — Но выглядят в точности, как палочки для еды. Вергилий усмехается и качает головой. — Так как, поужинаешь со мной? — настаивает младший брат. Вергилий смотрит на него, раздумывая. — Давай, бро, ну!, — давит Данте. — Вкуси... ммм... этих шедевров азиатской кухни в восхитительной компании своего дражайшего младшего братишки. Я, кажется, забыл добавить "умопомрачительного", ха? "Я просто не хочу, чтобы ты уходил". Старший полудемон улыбается ему краткой улыбкой. Такой краткой, что Данте даже не уверен, была ли она вообще. Потому что его глаза... Глаза Вергилия — холодные, спокойные и внимательные. Иногда Данте думает, что это перманентное сосредоточенное выражение не подходит брату. — Увидимся позже, Данте. Данте жмёт плечами и возвращается к трапезе. -Ты сам не знаешь, что теряешь. — тут он меняется в лице. — А, чёрт! А вот это действительно остро! Как всегда, перепутали, неудачники. В следующий раз не оставлю ни цента на чай. — Это ты опять перепутал меню, полагаю. — Ты вообще на чьей стороне? — Увидимся, Данте, — усмехается Вергилий. — Не ложись без меня. — "Роджер"! Вергилий кивает и, зачехлив Ямато, покидает Данте. "Не ложись без меня". Четыре. Четыре отличных слова. Данте считает его царапины. Пять глубоких на плече, две — на щеке. Он считает минуты, пока шумит вода в душе. Три. Пять. Десять. Пятнадцать. Считает его рваные выдохи и то, сколько раз он впивается ногтями ему в спину. Данте считает, сколько раз за ночь они успевают кончить. Когда Данте берёт его, ему хочется, чтобы глаза Вергилия были другими, но они, конечно, закрыты. Он всегда закрывает глаза, занимаясь любовью. Шум воды. Звук шагов в темноте. Семь шагов, чтобы добраться до кровати. Принято за константу. Вергилий почти неслышно ложится в постель, привычно ожидая обволакивающего густого тепла. Его кожа немного влажная и прохладная. Она пока не такая привычно гладкая из-за мурашек, которые тут же исчезают, стоит Данте, как обычно, прижаться к нему сзади своим телом, поглаживая по голому плечу. Его близнец поёживается, прежде чем расслабиться, и, как и всегда, кладёт ладонь на руку младшего брата у себя на плече. Вергилию так удобно. Когда он уснёт, рука его расслабленно соскользнёт на подушку. А утром Данте проснётся в пустой постели, потому что его брат всегда встаёт раньше. Он мало спит. Три — четыре часа, не больше. Три. Четыре. Обычная повторяемость уходящих минут их общего времени. Вергилий мечтает о Силе, чтобы отомстить. Но он понимает, что, обретя её, он потеряет весь остальной мир. Пока с ним Данте, он не уверен, что она уже сейчас стоит привычного тепла сонного тела рядом, книг в дорогом переплёте, дрянного кофе, заваренного Данте специально для него, понимания без слов, проникновенных влажных поцелуев и этих болезненных, чувственных ночей, пропитанных испариной. Чтобы ощутить себя готовым отвергнуть весь мир, нужно отстраниться от брата, который как раз всегда и был его единственной связующей нитью с этим местом. И дело вовсе не в этом слабом мире с его суетой и поверхностностью. Человечество не может предложить Вергилию ничего, кроме жалких привилегий, сомнительных удовольствий и мелкого лицемерного счастья. Нет, этот мир совершенно не интересен старшему сыну Легендарного Чёрного Рыцаря Спарды, всё в нём — для потакания слабостям, для взращивания эго совершенно на пустом месте. Погибни мир на его глазах прямо сейчас, Вергилий всё так же равнодушно сидел бы на подоконнике вечерами, бинтуя ладони. Как и всегда — спиной к мёртвому ландшафту. Потому что к мёртвому человеческому миру он равнодушен равно как и к живому. Дело именно в Данте. Отвергать Данте сложно, потому что он — совершенство. Он совершенен в своей истинно человеческой непосредственности. Вот такая простая формулировка. Данте прекрасен по пробуждении, когда на щеке его — полосы, отлежанные подушкой, когда волосы забавно прилизаны с одной стороны и напоминают восставший кусок ваты — с другой, когда глаза ещё опухшие ото сна, и он хмуро оглядывает полки вечно пустого холодильника, когда он выходит из душа, вытираясь полотенцем, когда чистит зубы и разговаривает, не вытаскивая щётку изо рта, когда пытается поймать ртом кусок оливки, опасно свисающий с края пиццы, когда он вальяжно разваливается на диване, укладывая ноги на кофейный столик, когда совершенно внезапно начинает отжиматься со скуки, когда он смеётся, когда расстроен, когда одевается или раздевается. Вергилий вообще удивлён, что у него в голове столько мелочей, связанных с кем-то одним. Мелочей, что делают Данте тем самым Совершенным Данте, от которого почти невозможно так просто отстраниться. Никого нет ближе. Но это неизбежно. И Данте, наверное, хочет сказать близнецу о том, что тоже знает и, что он уже считает, постоянно отсчитывает их общее время, измеряя его их словами, ударами сердца и незаметными привычками, но снова эта тупая боль там, где сердце. И Данте становится нем. Данте не может сказать, потому, что он — слишком крутой парень. Беспечность — вот его второе имя. Вергилий не сможет сказать потому что он Равнодушен И Молчалив. Это — их негласная игра и правила её не могут быть изменены. И поэтому они никогда не будут открыты друг другу до конца и не смогут предотвратить падение. Когда их время закончится, когда стрелка уже будет на красном поле, а потом окажется на нуле — начнётся обратный отсчёт. Однажды Вергилий, перебинтовав ладони эластичным бинтом, уйдёт охотиться, и его не будет дома почти два месяца. И вернётся он уже совсем другим. Он будет точно знать, чего хочет, и выражение глаз будет идеально подходить холодной пустоте, где ещё недавно была его человеческая душа. Данте повернёт ключ в замке. Вергилий будет стоять у окна и смотреть сквозь живую картину города. Данте бросит ключи от мотоцикла на кофейный столик. — Эй, Вёрдж! Я думал, ты переехал в Ад на постоянное место жительства. Вергилий обернётся к нему. На губах — почти незаметная усмешка. — Я слышал, там климат получше. Стрелка на красном поле. — Мне больше нравится Портлэнд. Что-то в глазах Вергилия больше не даст Данте расслабиться. — Так в чём же дело, братишка? — Дело в малом, — Вергилий положит руку на рукоять Ямато на поясе. — Всего лишь твой амулет. "Всего лишь твой амулет". Четыре слова. Снова четыре слова, но это другие, больше не такие располагающие к безоговорочному воплощению в жизнь, слова, как, например, "не ложись без меня". Ну, вот и всё. Стрелка на нуле. — Не получится, бро. Он нравится мне самому. — Тогда придётся тебя уговорить, — голос Вергилия зазвучит непривычной опасностью, хотя глаза всё так же спокойны и холодны. Этот знакомый незнакомый голос. — Боюсь, что это будет не просто: я только что от подружки, и ты не сможешь сделать это лучше, чем она. Потому что ты пропустил почти два месяца тренировок, — усмехнётся Данте. — Глупец. Вергилий медленно вытащит Ямато из ножен. Всё кончено. Обратный отсчёт. Ну, погнали? Упрямое перебинтовывание ладоней всё же приносит свои плоды, Данте успеет заметить это на себе во время отражения атак Мятежником. Но Перевоплощение — это то, чего не добиться эластичными бинтами. "Уже успел? Ха, долго же мы не виделись. А ты ничего, бро". Данте повезёт в этот раз, он отобьётся, он сохранит амулет ещё на год. Отсчёт их общего времени остановится на вершине Темен-Ни-Гру спустя этот год, когда сталь легко и смертельно пройдёт сквозь тело Данте, а потом ещё и ещё раз, в клочья разрывая его изнутри, уничтожая последнюю, такую хрупкую нить ненужных более братских уз. Она разлетится на части золотой цепью, сорванной с шеи, и запечатается решительным и сильным контрольным ударом клинка в грудь, который расставит всё на свои места. Близнецы? Глупость, Данте. Глупость. "Вергилий... Зачем так... больно?". И потом у них будут два разных времени, которому уже не стать единым снова. Но считать тогда придётся Вергилию. Если он захочет. Если у него ещё будет надежда. Если он ещё сможет. Для Данте отсчёт завершится. Незачем считать воспоминания. Разве не так? Но только вот рассеченная перчатка никогда не отправится в мусорную корзину. — Ну, Вергилий, будем считать, что это был наш прощальный братский поцелуй. Это очень в твоём стиле, бро. И в моём — тоже, наверное. Будем считать. Время пошло.