Overdose - everything you need

Это была ночь, которая в корне изменила моё представление о многих вещах, недоступных мне ранее, да и о самой жизни в целом. Я не умел ценить то, что находилось совсем рядом, но в то же время было так далеко и недосягаемо, что от этого хотелось плакать. Холод и равнодушие были лишь прикрытием истинных чувств и намерений Данте, но он так тщательно скрывал истину от меня. Я никогда не забуду ту поистине незабываемую первую ночь, проведённую с ним, но этот вечер останется в моей памяти на всю жизнь. А самое главное, что это странное чувство вины, уничтожающее меня изнутри никогда не покинет мой истерзанный рассудок. Неожиданно я ощутил, как холодное дуло пистолета прижимается к разгорячённой плоти живота, обжигая нежную чувствительную кожу, не тронутую солнцем. Я невольно вздрогнул, почувствовав невероятно горячую руку полудемона, которая охотно ласкала чуткую кожу шеи, а затем зарывалась в белокурые волосы, теребя между пальцами мягкие пепельные пряди. Внезапно холодный металл скользнул по торсу вверх, очерчивая ярко выраженные контуры мышц, заставляя меня издавать хриплые стоны, прерываемые тихими всхлипами. - Какой же ты глупый… - прошептал мужчина, прильнув губами к моей ключице, оставляя на бледной плоти алеющий след – метку своей собственности. – Мы оба ошибались и обманывали себя, стараясь забыть всё, что так тесно связывало нас… - слова, что причиняли столько боли, звучали невыносимо громко, заставляя скалиться и шипеть, изнывая от бури ощущений, заполняющих пустоты в истерзанной душе. - Я лгал… - единственное, что смог вымолвить я, почувствовав, как дуло огнестрела холодит горячую кожу шеи, а затем прижимается к виску. Ощущение опасности побуждало адреналин в крови вырабатываться с неимоверной скоростью, разносясь по венам языками пламени, сжигающими всё на своём пути, точно несокрушимое совершенное оружие быстрого действия. Слегка суховатые губы Данте скользили по моей коже, оставляя засосы и причиняя массу приятных чувств и волну сладкой истомы, опускающейся вниз живота, вызывая там странную знакомую тяжесть и напряжение. Отчего-то моё откровение было проигнорировано, а смысл благополучно утерян в очередной дозе возбуждения и страсти, опаляющим огнём, разносящимся по молодому организму. Я уже оставил позади все предрассудки, горестные воспоминания и всю ту боль, что мне довелось испытать за всё это время. Но почему-то чувство вины или же угрызение совести, не покидали меня даже тогда, когда в глазах всё расплывалось, а в мире не оставалось ничего, кроме кромешной тьмы и вожделенного, столь желанного тела полудемона, над которым я по-прежнему нависал грозовым облаком, стараясь удержаться в таком положении и стойко выдержать нечеловеческий напор с его стороны. Всё было как будто в первый раз, когда я подавливал в себе внутреннее противостояние морали, разума и желания, тщетные попытки которых позже оказывались лишь напоминанием о дальнейшей неизвестности, ожидающей нас впереди. Будущее по-прежнему было скрыто от нас, но мы жили этой ночью, этими минутами, проведёнными вместе в этом неистовом первобытном танце, в бешеном ритме безумия, витающего в прохладной комнате, окутанной мраком. Наконец осознав, что больше нет сил терпеть невообразимое возбуждение, сын Спарды избавился от ненужных предметов одежды, откинув их куда-то за спинку дивана, который казался невероятно тесным и неудобным, но всё это забывалось под натиском неистовой страсти. Подмяв меня под себя, он быстро и ловко расправился с лёгкими джинсами, швырнув их в неизвестном направлении, после чего приступил к изучению моего, теперь уже полностью обнажённого, тела. - Невероятно… - простонал мужчина, прижав Адскую Длань к мягкой подушке по правую сторону от моей головы, наученный предыдущим опытом. – Сногсшибательно… - самозабвенно шептал он, всё сильнее и крепче сжимая нечеловеческое запястье, причиняя несильную ноющую боль. Вся жизнь, казалось бы, проносилась перед глазами, сливаясь с невероятно сильной волной боли, вонзающейся в обмякшее в объятьях тело, точно тысячами лезвий кинжалов. Громогласные, а порой даже оглушительные крики вырывались из груди, растворяясь в ночной тишине, властвующей во всей округе. Я не мог сдерживать хриплые стоны и громкие всхлипы, вызванные волной боли, охватывающей всё тело своими языками пламени, бушующем на разгорячённой плоти. - Тише… - простонал охотник, сделав осторожный толчок в податливое тело, содрогающееся под ним от острых болевых ощущений и иступленного возбуждения. Я выгибался дугой, стараясь хоть как-то заглушить неописуемую волну боли, заставляющую меня метаться по узкой поверхности старого дивана, причиняя себе ещё больше неприятных ощущений. Данте же успокаивающе целовал меня в шею, плечи, а потом припадал к закусанным до крови губам, срывая с них измученный стон, растворяющийся на сладких, столь желанных устах. Он был невероятно спокоен и собран, глядя на то, как я изнываю от иступленной боли и невероятного возбуждения. Прерывистое дыхание, ласкающее чувствительную плоть, в то время, как обжигающие губы изучали каждый сантиметр моей груди, немного успокаивало, но окончательная разрядка болевой волны пришла тогда, когда не в силах больше удерживать мою демоническую руку, полукровка выпустил её из захвата, позволяя мне впиться когтями в его нежную, практически, бескровную плоть, оставляя на спине глубокие кровоточащие борозды. Со стороны Данте послышалось тихое шипение, а затем и отборная ругань, адресованная мне, но, несмотря на всё это, я умудрился выдавить из себя наглую ухмылку, на что почувствовал несколько глубоких толчков, задевающих простату, что и являлось его сладкой местью. Приятная истома вновь разлилась по всему телу, заставляя раз за разом всё яростнее метаться в агонии под массивным телом полудемона. - Месть, - отрывисто шипел сын Спарды, самодовольно улыбнувшись и приникнув к моим губам, перекрывая доступ воздуха, который я так неистово хватал ртом, - принято подавать холодной, но в нашем случае… думаю, и так сойдёт… В комнате уже начинали играть первые лучи солнца, проникающие в глубину помещения сквозь плотные, плохо зашторенные, жалюзи, открывающие доступ свету. Эта ночь стремилась к концу, а мы оба уже были на пределе – я начинал ощущать, что сознание медленно покидает меня, а Данте громко рычал и шипел, чувствуя, как острые когти раздирают его плоть. Мне хотелось причинять ему боль, не менее, чем этого хотелось ему, но, невзирая на обоюдную ненависть и страсть в данный момент, нам было по-настоящему хорошо. И я уверен, что эту, вероятно, последнюю ночь, проведённую вместе, мы навсегда оставим в своей памяти светлым воспоминанием… навсегда… Что-то тёплое и вязкое начало разливаться внутри меня, в тот момент, когда я уже отошёл от очередной волны оргазма, нахлынувшей стремительным потоком. Постепенно возбуждение начинало спадать и сменяться невообразимой усталостью и болью, ощущающейся во всём теле. Данте измученно вздохнул, и устало повалился на меня сверху, сжав запястье Адской Длани и рывком, дёрнув её из-за своей спины, вырывая когти из окровавленной плоти. Я взглянул на свою нечеловеческую руку, с ужасом осознав, что она вся была густо покрыта благородной кровью, стекающей тонкими струйками по ладони, запястью, локтю. Затем мой взгляд скользнул за спину напарника, которая напоминала сплошное кровавое месиво, изрезанную кожу, раны на которой затягивались прямо на глазах. - Как знал, что надо тебе её к дивану пригвоздить… - прошипел мужчина, зажмурив глаза и оскалившись от неприятных ощущений, исходящих от источника боли - спины. Я неловко улыбнулся, окончательно позабыв про усталость и массу не менее, неприятных ощущений внизу поясницы, причиной которых был старший охотник, винивший сейчас меня во всех смертных грехах. - В следующий раз, обязательно, привинчу её к чему-нибудь шурупами… - зло шептал он, приподнявшись с меня и взглянув на стекающую с живота белую вязкую жидкость. - В следующий раз? – неуверенно переспросил я, ошарашено распахнув глаза, на что Данте лишь хищно улыбнулся и удалился на второй этаж, оставив меня одного наедине с весьма неприятной, но уже вполне привычной болью. "Думаю, что следующего раза не будет…" - пронеслась в голове, мысль, заставившая в моих небесных глазах выступить упрямые слезы.