Дочь

Киске не умеет заботиться о детях. Он вообще об этих маленьких, хрупких и странных существах знает до обидного мало. Как-то все не нужно было. Некогда. Киске очень мало знает о детях. Ничего, если быть честным. Даже о Джинте и Уруру всегда заботились Тессей и Йоруичи. И он хочет это сказать, правда хочет. Хочет отказаться, объяснить, что он — уж точно не подходящий воспитатель для ребенка, вот только не может. Не может, когда гордая рыжеволосая, похожая на ведьму девчонка, вкладывает в его руки сопящий розовый комочек с золотистым пушком на голове. Когда его лучшая и любимая ученица кусает губы, серая от волнения, страха и отчаяния, сдерживает слезы из последних сил, не желая расставаться с дочерью, но понимая, что должна. Когда она ласково проводит тонкими длинными пальцами по щеке младенца, плачет, не имея сил смириться и вскидывает лицо к темному, безучастному небу. Сильная, верная девчонка рыдает в его скромном, жалком магазинчике, дрожит, как осиновый лист и просит позаботиться о ее ребенке. Просит вырастить из девочки достойного человека. Гордая, несгибаемая воительница просит защитить и уберечь, просит вырастить. Она просит его об этом, дрожащим, срывающимся голосом. Просит смотря на него своими когда-то яркими, каре-янтарными глазами. Она просит его, тихим шепотом, с надеждой. Просит, потому что ничего другого не осталось… У Киске болит и сжимается сердце, когда он смотрит на нее такую. Сломанную, усталую, бледную и потерянную. Готовую на все ради того, чтобы маленький, завернутый в розовые пеленки комочек жил, радовался, любил… Чтобы ее ребенок вырос и смог прожить свою жизнь так, как не смогла его мать. Киске хочется сказать, что он не сможет, что он никогда не увлекался чтением пособий для молодых мам, что он не сумеет вырастить из девочки достойного человека… Кто угодно, только не он. Только он молчит. Молчит, поджимая губы, пряча глаза за такой привычной панамкой, и опускает взгляд на спящего ребенка, в своих руках, ощущая его теплую тяжесть. Ее дочери два месяца недавно было. Маленькая еще совсем. В честь этого был большой праздник. Сам Урахара не ходил, но Йоруичи показывала ему много фотографий. Они все были такими счастливыми… А Урю улыбался, как счастливый идиот и все время обнимал жену… Будто в другой жизни было… В другой, счастливой жизни. А в этой жизни ничего больше нет. Только смерти повсюду. Только разрушения. Только новая война и почти уничтоженное Общество Душ… Только жалкая горстка выживших, которая возьмет в руки мечи и пойдет сражаться за будущее. Так же, как раньше. Поэтому Киске молчит, сжимая зубы, пряча свою боль так далеко, как только может. Молчит и лишь предлагает гостье выпить чаю. И качает головой на больную, резкую улыбку, горькую и усталую. Его девочка еще не сломалась. Она еще повоюет… Повоюет… Все же он вырастил ее хорошим человеком. Хорошим. Сильной, умной, верной и готовой идти до конца за своих друзей… Откуда последнее качество — непонятно. Уж точно не от него, сбегающего от опасностей снова и снова. Ведь даже она принесла ему ребенка лишь потому что верит — она умрет, а он будет жить. Несправедливо… Несправедливо, то что она должна умереть, черт тебя подери! Киске улыбается из-под своей панамки, с трудом сдерживая гримасу боли, безжалостно выдирая из своей души рост вины. Смотрит в карие с янтарным проблеском глаза и сожалеет. Сожалеет, что вырастил ее таким хорошим человеком. Что научил ее не сходить с выбранного пути и сражаться. Он жалеет об этом больше всего на свете. Потому что, возможно, тогда, она бы оставила глупые мысли. Оставила бы идею сражаться через два месяца после родов… Возможно, она бы спряталась, выжила… Возможно, она сама растила бы дочь. Но это ведь она. Это ведь Куросаки Ичиго… Она не умеет отступать. И, возможно, только возможно… Он ненавидит в этот момент себя за то, что сам не настолько хороший человек. Ненавидит себя за то, что отправляет двадцатипятилетнюю девчонку в последний бой. За то, что пожелает удачи и даст оружие помощнее. За то, что не пойдет вслед за ней, сражаться за друзей и близких… Киске никогда не ненавидел себя сильнее. Но он только сжимает ее ладонь в своей, давая молчаливое обещание. Он только говорит ей, что все будет хорошо и смотрит в обреченно-решительные яркие глаза на сером лице. Киске обнимает Ичиго резко, неожиданно, так нужно. Обнимает девчонку, выросшую на его глазах, свою лучшую ученицу, давным-давно превзошедшую его, вдыхает горько-острый запах ее волос, разбавленный металлическим привкусом. Он сжимает ее: тонкую, худую, костлявую и просит ее быть сильной, наивно умоляя несуществующего Бога не забирать ее такой молодой. А потом отпускает эту глупую шинигами, отпускает, отходит назад. А она выходит на улицу, под проливной, холодный, ночной дождь, от которого ее волосы становятся красными в свете фонаря. Она выходит на улицу кривя губы, сжимая рукоять верной катаны на поясе. Она выходит на улицу, чтобы никогда больше не переступить порога этого магазинчика, чтобы сражаться за свой мир, своих друзей, за своего погибшего мужа… За свою крошечную дочку, которая никогда ее не узнает. Ичиго назад не вернется… Киске это знает. Чтобы там ни говорили, но Урахара не всеведущ. И в его знаниях много пробелов. Он абсолютно не знает, что делать с ребенком. Не умеет ни пеленать, ни кормить, ни уж тем более усыплять. Но всему этому он научится, обязательно научится. Ведь об этом его попросила нежно любимая, рыжеволосая ведьма.