Холодный красный свет

FAITH is not enough, SEX is not enough, DRUGS are not enough. LOVE, LOVE, LOVE. [STOP] [PRAY] [HATE] [DIE]

Грелль Сатклифф всегда носит красный. Грелль Сатклифф любит лгать, и для этого ему не нужно прилагать ни малейшего усилия — его цвет врет за него. Его цвет — любовь, страсть, праздник, эпатаж и недопустимая яркость. Его цвет — кровь, порок, агония, война. Грелль с удовольствием носит этот теплый цвет. Позволяет сравнивать себя с огненным вихрем. Любит притворяться, что чувствует что-то. Букет эмоций — ворох масок. Внутри него — ледяная иссиня-черная пустота и безразличие.

***

Ребенок орет так истошно, что даже рев работающей бензопилы не способен заглушить эти крики. Грелль наклоняет голову набок, чуть улыбаясь, вглядывается в лицо малыша. Широко распахнутые глаза просят о том, чего не могут произнести губы. Спаси. Помоги. Неверно! Пощади — вот правильное слово. Но Сатклифф не щадит никого — ни детей, ни стариков, ни гениев, ни счастливых и влюбленных. Грелль уже давно не ощущает себя Смертью — он простой убийца. Еще дольше Сатклифф пытается вернуть себе неповторимое ощущение удовольствия от убийств. Внутри него — непробиваемый лед, и кровь от разрываемого зубьями бензопилы тела лишь слегка окропляет кристальную поверхность.

***

Белый порошок рассыпан всюду, словно хлопья снега, — он на раковине, на кафеле, на бортиках ванной, на руках и лице Грелля. Этот порошок убивает людей. Этот порошок приносит им такое удовольствие, ради которого они соглашаются быть убитыми. В этом есть своя романтика, считает Грелль, вдыхая очередную порцию. Он не человек. Он едва чувствует хоть что-то. Он бы согласился стать смертным ради удовольствия, о котором может только догадываться. — Мне чертовски хорошо, — врет Сатклифф своему отражению в грязном разбитом зеркале. Наркотик сыпется на пол сквозь пальцы. Внутри него — кокаин. И ничего больше.

***

В сгущающихся сумерках купола церкви теряют весь свой блеск. Свет меркнет, погибает, а вместе с ним крошится и вера. В мире, которым управляет Смерть, может быть только иллюзия спасения. Грелль никогда и не верил — он бы хотел верить в жизнь, но знает только о неизбежности смерти. Знает, что придет за каждым. Греллю не нужно спасение. Но временами он зачем-то приходит в место, которое люди называют храмом Божьим. Приходит сразу после очередной работы — кровь с рук и одежды тонкими струйками стекает на траву, ступеньки, пол, когда Сатклифф поднимается на крыльцо. Он не заходит внутрь. В конце концов, там ему точно не место. Через окно церкви Грелль видит прихожан внутри. Взгляд презрительный, губы кривятся в ухмылке, но Грелль срывается, и спустя миг, на лице остается только оскал. — Кому вы верите? Есть лишь я. Жнец поднимает руку, наблюдая за каплей крови, стекающей по его пальцу. Задержавшись на кончике, она срывается вниз, и Греллю кажется, что он слышит стук от падения. Кровь — она настоящая. У нее есть цвет, вкус и запах. Ее можно коснуться. То, во что все они верят — пустота. Та же, что и внутри Грелля.

***

В какой-то момент Греллю больше не хочется искать удовольствие в насилии. Войны, убийства, преступления — все смешалось в одно. Сатклифф ищет чужого тепла. Он понимает, что может получить внимание любого. Избыток внимания. Дорогие подарки, мольбы о прощении на коленях и звонкие пощечины. Точеная фигура, завлекающий цвет волос и одежды, немного безумия, много флирта и ложная доступность. Грелль и представить не мог, как быстро устанет от сменяющих друг друга тел в своей постели. Никакой страсти. Грязь. Откровенная похоть, сменяющаяся раздражением, переходит в раздирающий гнев, как только дверь захлопывается за очередным любовником. Грелль чувствует, что еще минута — и он бы разорвал его на кусочки. Потому что лед внутри него все такой же прочный.

***

Всё это — не то. Но Грелль и не думает останавливаться. Он еще слишком молод даже для человека, а впереди его ждет вечность жнеца. Грелль скорее умрет, чем остановится. И он спешит, даже не думая о том, чтобы задержаться на чем-то одном, с кем-то одним. Торопится так, словно завтра его ждет неминуемая гибель. Хватается за каждое новое ощущение, за каждую неиспытанную эмоцию, мгновенно распробовав и выкидывая познанные чувства, как уже неинтересные. Не оставляя ни капли для воображения, ни шанса на то, чтобы вновь вернуться. Вечная погоня за новым кажется Греллю смыслом его существования. Грелль забывает, что время не в его власти. Года идут. Года перетекают в века. Новизна становится рутиной, интерес сменяется отвращением. Всё, что Грелль когда-либо чувствовал, покрывается толстым слоем льда. Всё это время Сатклифф с ненаигранным удивлением смотрит на окружающих, ровно идущих по той тропе, что им указала судьба. Он не понимает, как можно идти так слепо вперед, когда существует столько развилок, обходных путей и даже тупиков. Именно в нем Сатклифф сейчас обнаруживает себя. Именно в тупик он сам слепо целенаправленно шел. Отражение в зеркале остается идеально-одинаковым — броский, кричащий, эпатажный, вульгарный цвет — олицетворение Грелля Сатклиффа. Сумасшествие, буря, огонь, свет. Для самого себя — только ложь, спрятанная за набором красивых определений, красивого лица и красивых фраз. Греллю кажется, что он четко видит, как его огненно-красный становится бледным, как тускнеет его отражение и потухает блеск в глазах. На месте сердца, словно пятно чернил, растекается темнота. Он и хотел бы ей сопротивляться, но с каждым новым побегом от этой мглы — новым убийством, новым любовником, новым наркотиком — теряет себя все больше и безвозвратнее. Привычка носить красный остается. В редкие моменты Греллю хочется скинуть эту обертку, сжечь эти кричащие тряпки — вот тогда он, наконец, увидит настоящий, живой и теплый огонь. Огонь, который может уничтожить любого. Огонь, который может согреть любого. Главное — уметь обращаться с ним. Когда-то давно Грелль действительно хотел быть таким, как этот огонь. Теперь, с безволием идущего на смерть, он раскидывает руки в стороны, позволяя холоду распять себя. Собственная вечность уже не кажется Греллю настоящей — он впервые жаждет очутиться по ту сторону: исчезнуть, раствориться, умереть. Пока в один день не понимает, чего он еще не знал. Любви. Его цвет — любовь. Его цвет — кровь. Грелль и не разделяет эти понятия. Он вполне готов умереть за любовь, убить за любовь. И это кажется ему по-настоящему романтичным. Истерика, которая случается с ним, когда пальцы судорожно сжимают пиджак нового — нет, не любовника — любимого — настоящая. Она не похожа на былые капризы, трагедии и восторги, которые он так умело зазубренно разыгрывал просто для того, чтобы жить. Чтобы окружающим казалось, что он жив. Его любовник совсем не похож на него внешне — всегда строг, сдержан и безэмоционален. Он отдает предпочтение черному цвету. Тому, который прочно поселился в сердце Грелля, который пропитал его сущность, выпил досуха его эмоции. И там, внутри, они оба чертовски похожи — пусты и равнодушны. Грелль боится, что, узнав о его истинной сущности, скрытой за красным, его любовник бросит его. Поэтому своему новому — нет, единственному и первому — любимому — Грелль признается: — Я давно мертв. И получает в ответ: — Я знаю. Грелль улыбается широко, открыто и наконец-то искренне. Надобность лгать, притворяться и играть не просто исчезает — разбивается, словно ее выбросили, как ненужную стеклянную игрушку. Избавиться от тысяч масок оказалось так чертовски легко. Осколки своей прежней недожизни можно напоследок придавить острым каблуком. В сотнях отражений на поверхности мелких кусочков Грелль видит себя нового.